Живопись Зиновьева неожиданна для тех, кто знаком с его карикатурами. Она совсем иная. В ней нет «литературности». Она иррациональная и основана на интуиции. Композиция строится не на сюжете, а на эмоциональной выразительности цветовых плоскостей и линий. Образы гипертрофированы и искажены. Это оборотная сторона логики. Её безумный двойник. Вся гармония осталась в алгебре. На холстах и картонах — застывший крик. Стон. Вой. Неумолкающий. Рвущий душу.
Похоже, что именно благодаря живописи он нашёл ответ на то, какой должна быть его Книга.
Свободной.
Свободой.
Освобождением.
В феврале 1974 года прогремел ядерный взрыв «Архипелага ГУЛАГ». Солженицына арестовали, в 24 часа вынесли приговор, лишили гражданства и выдворили из СССР. В стране бушевал шторм всенародной ненависти. Газеты задыхались от злобы. «Позор клеветнику». «Гнев и презрение народа». «Без роду, без племени». «Литературный власовец». «Пособник реакции». «Кощунство». «Политический слепец». «Лишь бы очернить». «Клевета за клеветой». «На руку врагам». «Отщепенец». «Позор предателю!» «Народ проклянёт». «Растленная душонка». «Злобный лжец». «Ненависть пожирает истину». «Солжец антисоветчиков». «Агент антикоммунизма». «Жалкий одиночка». «Отвергнутый народом». «Нам не по дороге». «Терпению пришёл конец». «Измену Родине не прощают». «Под небом Родины нет места предателю». «Сорную траву с поля — вон!» «Туда ему и дорога!» «Поделом». «Скатертью дорожка!» «Г-н Солженицын нам надоел». «Гражданская смерть». «Некролог клеветнику». «Позор новоявленному Иудушке!»[350]
Эта ярость, обрушенная на человека, сказавшего слово правды, не удивляла, не обескураживала и не пугала его. Напротив, вдохновляла. Доказывала, что выбранный им путь сопротивления верен, действенен. Мобилизовывала.
Перед расправой Солженицын успел выкрикнуть свой манифест «Жить не по лжи!». Его слова прозвучали набатом: «Когда-то мы не смели и шёпотом шелестеть. Теперь вот пишем и читаем Самиздат, а уж друг другу-то, сойдясь в курилках НИИ, от души нажалуемся: чего только они не накуролесят, куда только не тянут нас! И ненужное космическое хвастовство при разорении и бедности дома; и укрепление дальних диких режимов; и разжигание гражданских войн; и безрассудно вырастили Мао Цзедуна (на наши средства) — и нас же на него погонят, и придётся идти, куда денешься? и судят, кого хотят, и здоровых загоняют в умалишённые — всё „они“, а мы — бессильны.
Уже до донышка доходит, уже всеобщая духовная гибель насунулась на всех нас, и физическая вот-вот запылает и сожжёт и нас, и наших детей, — а мы по-прежнему всё улыбаемся трусливо и лепечем косноязычно:
— А чем же мы помешаем? У нас нет сил.
Мы так безнадёжно расчеловечились, что за сегодняшнюю скромную кормушку отдадим все принципы, душу свою, все усилия наших предков, все возможности для потомков — только бы не расстроить своего утлого существования. Не осталось у нас ни твёрдости, ни гордости, ни сердечного жара. Мы даже всеобщей атомной смерти не боимся, третьей мировой войны не боимся (может, в щёлочку спрячемся), — мы только боимся шагов гражданского мужества! Нам только бы не оторваться от стада, не сделать шага в одиночку — и вдруг оказаться без белых батонов, без газовой колонки, без московской прописки.
Уж как долбили нам на политкружках, так в нас и вросло, удобно жить, на весь век хорошо: среда, социальные условия, из них не выскочишь, бытие определяет сознание, мы-то при чём? мы ничего не можем.
А мы можем — всё! — но сами себе лжём, чтобы себя успокоить. Никакие не „они“ во всём виноваты — мы сами, только мы!»[351]
Относятся ли эти слова к нему? Ведь он всегда был против «них». И никогда не входил в число этих «мы». Он — суверенное государство!
А если «не по лжи»? Такое ли уж «суверенное»? И что такое его «суверенитет»? Какова его социальная сущность?
Суверенитет нужно заявить. Суверенитет нужно предъявить.
Нужна декларация независимости.
Промедление невыносимо.
Звёзды сошлись. Он понял, что готов писать. К тому же само собой образовалось много свободного времени. Университетских занятий не стало. В институте он практически не был задействован. Аспирантов новых не было. Его недоброжелатели сами создали условия наибольшего благоприятствования для написания книги.
Он попробовал и, как писал Пушкин,
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.
Плывёт.
Куда плыть, он знал!
Название он берёг с победного сорок пятого. Хранил как заветную драгоценность. Как будто чувствовал, что оно принесёт ему мировую славу. Впишет его имя в русскую литературу.
«Зияющие высоты».
Оксюморон. Каламбур. Трагедия. Философская метафора.
Оксюморон. Высота — возвышенность на местности: холм, сопка, гора. Зияние — пропасть, провал. Бездонный, опасный, наводящий ужас. Гора не может быть пропастью. Высота не может зиять. Зияющая высота парадоксальная. Зияющая высота абсурдна. Бессмысленна.
Каламбур. Высота — одна из наиболее востребованных идеологических категорий советского периода. Она напрямую связана с категорией подъёма как поступательного преобразования действительности и наращивания материальных и духовных ценностей в целях максимального удовлетворения потребностей граждан СССР — в целях построения коммунизма. Поэтический образ вершины, высоты как символ коммунизма прочно вошёл в сознание советских людей уже в 1930-е годы. Он наполнен оптимистическим пафосом и положительной эмоциональностью.
Народные сказители, вознося хвалу Сталину, пели:
Идут за тобой
Миллионы людей —
К большой высоте
Пролагаешь ты путь.
Он неизменно встречается в речах делегатов XVIII съезда ВКП (б): «Грандиозные перспективы завершения строительства социализма и постепенного перехода к коммунизму поднимают на новую высоту несокрушимую волю большевиков и всего советского народа построить коммунизм»; «С самой высокой вершины мира — из Московского Кремля — видим мы всю жизнь человечества — его прошлое, настоящее и лучезарное будущее. С Кремлёвских высот, озарённых рубиновыми звёздами коммунизма, видим мы и сегодняшний день нашей родины, нашей республики. Радостен и прекрасен этот день»; «<…> выполнение огромных задач, стоящих перед партией и страной, будет зависеть от нашего умения организовать труд и поднять коммунистическое воспитание трудящихся на такую высоту, чтобы мы могли сделать новый гигантский шаг по пути к полному торжеству коммунизма»; «Нет в мире силы такой, которая бы сокрушила нашу могучую родину, ведомую к высотам человеческого счастья партией большевиков во главе с нашим великим и горячо любимым всем народом т. Сталиным»[352].
В системе советского агитпропа устойчивое клише «сияющие высоты коммунизма» стало особенно популярно после внеочередного XXI съезда КПСС, запомнившегося сенсационным заявлением Н. С. Хрущёва о том, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». В докладе съезду, прозвучавшем 27 января 1959 года, Хрущёв говорил: «Мы всегда следовали и впредь будем неотступно следовать великому интернациональному учению Маркса, Энгельса, Ленина. Образно говоря, наша Коммунистическая партия рассматривает себя как один из передовых отрядов мирового коммунистического движения, который первым берёт высоты коммунизма. И на пути к этим высотам нас не остановят никакие лавины или обвалы, никто не заставит нас свернуть с пути движения к коммунизму»[353]. Этот образ подхватил и развил в своём выступлении делегат съезда, президент Академии наук Казахской ССР К. И. Сатпаев. Ему, жителю Алма-Аты, расположенного у подножия Тянь-Шаня, должно быть, он был особенно понятен и зрим. «Товарищи! — начал он своё выступление. — Глубокий и всеобъемлющий доклад Никиты Сергеевича Хрущёва на XXI съезде нашей партии озаряет светом ленинских идей все области жизни советского народа в его поступательном движении вперёд, к сияющим высотам коммунизма»[354]. Достаточно поменять одну букву, и «сияние» превратится в «зияние», ослепительная белизна горных вершин сменится беспросветным мраком ущелья. В условиях реального ухудшения социально-экономической ситуации в стране политический каламбур Зиновьева обретал особенную остроту и язвительность.
