Так же «неумно» повёл он себя и находясь в составе редколлегии журнала «Вопросы философии». Это был второй по значимости (после «Коммуниста») идеологический журнал в стране. Участие в редколлегии означало высокую степень доверия со стороны ЦК. Его пригласил в журнал И. Т. Фролов, ставший главным редактором в мае 1968-го. (В последующие годы Фролов сделает головокружительную партийную карьеру, вплоть до членства в ЦК.) Заместителем главного был назначен Мамардашвили. В редколлегию вошли ведущие сотрудники института, многие из которых числили себя «либералами» — Кедров, Ойзерман, Копнин, Замошкин, Келле. Зиновьева участие в работе журнала интересовало исключительно из профессиональных соображений, карьерные и имиджевые бонусы он, конечно, учитывал, но никогда не рассматривал в качестве главенствующих. Он хотел способствовать развитию логической науки, поддерживать и продвигать подлинно научные, содержательные статьи своих единомышленников и учеников. И на первых порах всё шло неплохо. Но очень скоро стали возникать трения. Он был достаточно резок в оценке материалов, не содержавших в себе никакой научной ценности, но зато напичканных цитатами из классиков, звонкими идеологическими фразами и пропагандистскими призывами — всем тем, что он на дух не переносил. Его бескомпромиссные пометки «б. с. к.» — «бред сивой кобылы» — появлялись на рукописях очень влиятельных авторов, чей социальный статус в принципе не предполагал какой-либо критики, а уж тем более столь вызывающей. Он не скрывал своего возмущения откровенным, как он выразился, холуйством перед Брежневым. В одном из номеров журнала количество ссылок на речи генсека превысило все возможные пределы. Их было больше, чем в своё время на Сталина в журнале «Под знаменем марксизма». В ответ стали приостанавливать публикации, которые шли в журнал с его подачи. В течение нескольких месяц из номера в номер без каких-либо объяснений передвигалась статья X. Весселя. Отклонили его собственную статью. При этом сам Фролов лично дистанцировался от этого решения, препоручив всё сделать Мамардашвили, и тот, увы, нашёл «нужные слова». Ему стало очевидно, что продолжать оставаться в составе этой редколлегии бессмысленно, и он написал заявление. Фролов поморщился, но молча подписал.

Осенью 1968 года он отказался увольнять с кафедры логики МГУ, которой в то время заведовал, двух молодых преподавателей — Ю. А. Гастева и В. К. Финна, которые принимали участие в диссидентской деятельности. Тогда его самого освободили от должности.

Он «вызывающе» дружил с А. С. Есениным-Вольпиным, инициатором «Митинга гласности» на Пушкинской площади 5 декабря 1965-го, который прошёл под лозунгом «Уважайте свою Конституцию» и требовал гласности суда над арестованными незадолго до того А. Синявским и Ю. Даниэлем. Он высоко ценил его как логика. Приглашал участвовать с докладами в своём логическом семинаре. Опубликовал в институтском сборнике его большую статью.

Тесные отношения связывали его с Эрнстом Неизвестным, который был в постоянном конфликте с советской действительностью. В его мастерской, бывшей своеобразным клубом свободомыслия и нонконформизма, он встречался и общался с лицами самых разных оппозиционных настроений. Здесь он был своим человеком. И об этом все знали.

Он не скрывал своего общения с иностранными коллегами и журналистами.

Всё это брали на учёт «товарищи учёные» (не только «доценты с кандидатами», но и доктора, и профессора) и своевременно информировали «товарищей» из Пятого управления.

И «товарищи» продолжали работать.

И всё же — проглядели!

События августа 1968 года — ввод войск Варшавского договора в Прагу и последовавшее за тем кровавое подавление Пражской весны — произвели гнетущее впечатление на всю советскую интеллигенцию. Они с Ольгой отдыхали в это время в Краснодарском крае, в Прасковеевке, в туристическом лагере московского Дома учёных. «Мы буквально окаменели, — вспоминал Зиновьев. — Отдых был испорчен. Для нас Чехословакия и Польша были не просто социалистическими странами, но странами, так или иначе бунтующими против советского насилия и советскости вообще. И мы им в этом сочувствовали, как тысячи других московских интеллектуалов. Мы восприняли разгром пражского восстания как удар по самим себе. Я тогда сказал Ольге, что такое терпеть нельзя, что за это надо мстить „Им“, что „Им“ надо дать в морду. С тех пор мысль „дать Им в морду“ уже не оставляла меня»^[343].

Он понимал, что расплата будет жестокой. Многочисленные примеры преследования диссидентов не оставляли сомнения в решимости властей подавлять всякое идейное сопротивление. Способов расправы было множество — тюрьма, лагерь, ссылка, принудительное лечение в психиатрической больнице, физическое насилие. Вплоть до убийства. О продолжении научной работы можно будет забыть. О материальном благополучии тоже. Но оставаться в стороне больше было нельзя. Как требует зиновьйога: «Не вступай в конфликт с властью по своей инициативе, но не уступай ей» (7-я статья «Конституции»).

Суверенное государство Александр Зиновьев приступило к мобилизации.

Что он мог предпринять? Выйти на площадь? Выступить с заявлением для международной общественности? Подписать протест? Организовать теракт? Но все эти средства, как показывал опыт тех же диссидентов, слабы перед монстром Советского государства, безжалостного и циничного. Необходимо более радикальное средство, способное нанести системе максимальный ущерб. И это средство — слово. И поскольку, скорее всего, это будет его последнее слово в жизни, оно должно быть предельной содержательной концентрации, предельного эмоционального заряда. Убийственное.

Он знал, что он скажет. Не проклятия. Не гневные тирады. Не обличительные глаголы. Он скажет правду. Но не ту, что боятся писать в газетах. И не ту, о которой не говорят с партийных трибун. Тем более не ту, что скрывают под грифом «совершенно секретно». Он не будет ничего разоблачать. Он не станет раскрывать секретов. Выдавать государственную тайну. Он будет говорить о том, что у всех на виду. О том, о чём все говорят. О том, что невозможно утаить. О повседневной жизни советских людей. О реальном коммунизме. О том социальном строе, который возник и сложился в конкретных исторических условиях, в конкретной стране. Но скажет он об этом не как историк, не как публицист, а как учёный. Объективный исследователь. На основе выработанной им методологии анализа жизненных фактов. В соответствии с теорией, которую выстроил с помощью отточенного логического инструментария.

Вернувшись в Москву, он даже попробовал начать работу над главной книгой своей жизни. Но что-то не складывалось. Не шло. Писать обычный социологический трактат он не хотел. Не тот эффект. Сочинять традиционный роман ему самому было скучно. Все эти обязательные с точки зрения этикета романной поэтики описания лиц, одежды, интерьеров, пейзажей, копание в психологии выдуманных персонажей, разнообразные ухищрения сюжета, завязки, развязки, кульминации, катарсис, прочее искусство только уводят в сторону, размывают содержание, ослабляют смысл. Сатира, столь близкая ему, хороша, но всё же недостаточна для его замысла. Оказалось, мало знать, что хочешь сказать. Нужно ещё найти точную форму. Всё-таки он не был профессиональным писателем. У него не было необходимой в любом деле практики. Его последний, он же и первый, литературный опыт был двадцатипятилетней давности. За эти годы многое изменилось. И в нём, и в искусстве. Нужно было открытие. Прорыв. Книга — вещь серьёзная.

На эту внутреннюю работу ушло почти пять лет.

Параллельно он продолжал сосредоточенно заниматься логическими исследованиями. Ввиду новых обстоятельств, пока только одному ему ведомых, спешил опубликовать результаты своих многолетних трудов. Завершил и издал монографию «Комплексная логика». С помощью Весселя подготовил её немецкое издание. Выпустил книгу «Логика науки» и её англоязычный вариант. Буквально пробил выход в свет «Логической физики». Вывел на защиту нескольких аспирантов. Несмотря на постоянное противодействие, он уже набрал такую академическую массу, что его не так-то просто было остановить. Ему даже разрешили в 1971 году (вместе с Ольгой, ожидавшей их первенца) двухнедельную поездку в ГДР.