— Вы кому-нибудь ещё показывали это письмо?

— Да, я решил посоветоваться с коллегами, как быть в этой ситуации. И мы пришли к выводу, что ответить нужно лишь на те вопросы, которые ни при каких обстоятельствах нельзя истолковать как подозрительные, а на остальные — просто фразой «Не знаю».

— И как Вы потом передали свой ответ профессору Коми?

— На другой день я позвонил профессору Кляйну и сказал, что ответил на вопросы профессора Коми и приготовил для него книги. Кляйн попросил привезти это к гостинице «Украина», так как он вскоре должен был куда-то ехать и не имел времени для встречи в Институте философии. Мне неудобно было отказать, так как дело выглядело так, что профессор Кляйн мне оказывает услугу, согласившись передать письмо и книги. Я не видел ничего особенного в том, что передал письмо профессору Коми лично через профессора Кляйна. Письмо со справкой о советских логиках (не говоря уже о книгах) не вызывало бы никаких возражений, если бы я его послал профессору Коми и вполне официально, через институт. Это было просто «письмо с оказией», как это вообще часто бывает. А встреча могла быть и в институте, что не изменило бы сути дела. Вообще, как Вы помните, в то время встреч с иностранцами было много, и не всегда было возможно и разумно держаться каких-то официальных норм, которые на деле были довольно неопределёнными. В своих ответах я не сообщил абсолютно ничего такого, о чём не следовало бы говорить с иностранцами. Не видя в своём поведении ничего криминального, я не задумывался о формальной стороне дела. Мне тогда и в голову не приходило, что именно ей придадут серьёзное значение, да к тому же — много лет спустя^[340].

— Спасибо. Всё понятно. Вы правы, что тогда у нас были более безответственные времена. И в Вашем поведении ничего особенно предосудительного нет. Другие вели себя так же. Но, понимаете, нужно всё-таки не забывать, что мы находимся во враждебном к нам окружении. Могут быть всякие провокации. Нужно быть очень аккуратным в общении с иностранцами. Тем более с американцами. Никто не хочет неприятностей. Пожалуйста, напишите всё, что Вы сейчас рассказали, чтобы мы могли этот вопрос закрыть. Вот бумага. Как можно подробнее.

Перед тем как отпустить, заботливое участие:

— Нет ли у Вас каких пожеланий? Можем мы Вам чем-то помочь?

— Спасибо. Всё нормально.

— Вы где живёте?

— Снимаю комнату.

— То есть как? Вы же профессор, старший научный сотрудник института.

— Лет пять назад я подавал заявление, но оно так и осталось без решения. Мне этим особенно заниматься некогда. Да я и привык уже.

— Подождите минуту.

Снимает телефонную трубку. Не гневно, но очень строго:

— У меня на приёме сейчас профессор Зиновьев, старший научный сотрудник Института философии. Учёный с мировым именем. И, оказывается, он до сих пор не имеет своей жилплощади. Снимает комнату. Как так? — в ответ какие-то разъяснения. — Пожалуйста, разберитесь с этим, — вешает трубку. — Александр Александрович, постараемся как-то решить этот вопрос. Надеемся, что впредь в наших отношениях не будет никаких сложностей. До свидания.

Спустя короткое время, чуть ли не в тот же день, они с Ольгой идут по улице Бабушкина, им навстречу почти бежит человек, как он говорит, сотрудник института, хотя они его никогда не видели. «Александр Александрович! Мы Вас повсюду разыскиваем!» Оказалось, выписан ордер на квартиру. Нужно срочно оформлять документы, въезжать. Чисто советская история!

Так они стали жить на улице Вавилова, в однокомнатной квартире на одиннадцатом этаже. Он искренне радовался. Ходил по полупустой в первое время квартире и удивлялся количеству выключателей. Обстановку соорудили на скорую руку. Где-то раздобыли дешёвый платяной шкаф отечественной сборки, надёжный, но безобразный. С улицы принесли кирпичи, устроили на них топчан для сна. Точно на дворе стояли какие-нибудь двадцатые годы. Коллеги были в шоке. Постепенно Ольга всё обиходила, и они зажили молодо и счастливо. В 1971 году здесь у них родилась дочь Полина.

В ЦК КПСС ушла докладная Отдела науки и учебных заведений ЦК: «Зиновьев приглашался в Отдел науки и учебных заведений ЦК КПСС. В беседе и в объяснительной записке Зиновьев в основном подтвердил факты, указанные в информации Комитета госбезопасности, но рассматривал свою связь с Кляйн и Коми как с учёными. Учитывая, что непосредственная связь Зиновьева с американцами Кляйн и Коми не поддерживается с 1965 года, считали бы возможным ограничиться проведённой беседой с Зиновьевым в Отделе науки и учебных заведений ЦК КПСС»^[341].

А «товарищи» продолжили работать.

Впереди «товарищей» бежали «товарищи учёные» («доценты с кандидатами»). Его восхождение не осталось без завистливого участия коллег. К концу шестидесятых он всё явственнее начал ощущать настойчивое противодействие себе и своим ученикам. Оно шло не от кондовых марксистов сталинского призыва, которым такое поведение полагалось по их сути. Отнюдь. Они-то как раз относились к нему достаточно миролюбиво и даже время от времени поддерживали (в частности во время организации защиты докторской диссертации). Его негласно, но достаточно эффективно тормозили представители так называемых либеральных взглядов, те, кто числил себя среди творческого актива советской философии. Для того чтобы оттеснить конкурента, им не нужно было устраивать разгромные собрания и произносить позорные обличительные речи. Всё делалось тихо, рутинно, на уровне бумаг и канцелярии.

Двулично.

То же участие в международных поездках. При обсуждении кандидатур членов делегации все высказывались за него однозначно и безоговорочно, награждая комплиментами и похвалами. Писалась характеристика в самых положительных словах, хоть на доску почёта вывешивай: «Активно участвует в общественной жизни, систематически читает лекции в сети партийного просвещения и участвует в работе методологических семинаров. Политически выдержан, морально устойчив»^[342]. А потом пакет документов отправлялся на утверждение в ЦК и с ним неформальная сопроводительная записка с комментариями, после которых его фамилия исчезала из списка. Никаких следов. Все негодуют. Возмущаются.

И удовлетворённо потирают руки.

Воевать с ним было легко и приятно. Он не любил и не умел плести интриги. Каких-то серьёзных контрмер с его стороны ожидать не приходилось. Ну, в очередной раз обзовёт «идиотами» и «кретинами», нарисует карикатуру, сочинит эпиграмму. Вот напугал! Напротив, «подошьют в дело» — пригодится в следующий раз.

Он всё время и сам подставлялся.

Ему поручили сделать доклад на Президиуме Академии наук. Инициатором выступил сам вице-президент АН СССР П. Н. Федосеев. Доклад прошёл успешно. Присутствовавшие на нём специалисты по математической логике и, в частности, академик П. С. Николаев дали высокую оценку его исследованиям. Это открывало дорогу к новым возможностям в развитии академической карьеры. Спустя некоторое время Федосеев пригласил его к себе и сделал предложение, за которое любой другой на месте Зиновьева ухватился бы всеми конечностями. Нужно было всего-то публично обозначить свою «партийную принадлежность», заявить, что он свои исследования ведёт с позиций марксизма-ленинизма, развивает марксистскую науку. Для этого написать статью соответствующего содержания в главный журнал ЦК КПСС «Коммунист». А потом будет и собственный отдел логики в институте, и избрание в члены-корреспонденты, и всё прочее. Да сам шанс публикации в «Коммунисте» дорого стоил. Это означало бы, что он пользуется поддержкой на самом верху, и его антагонисты поумерили бы свой пыл. Но для него такой поступок был невозможен. Это было бы не просто предательством. Это было бы самоуничтожением. Он попытался «замотать» историю, понимая, что будет означать для него прямой отказ. Несколько месяцев тянул в надежде, что Федосеев забудет и, в конце концов, откажется сам от своей затеи. Но, видимо, вопрос был принципиальным. К нему несколько раз обращался помощник Федосеева, интересуясь, когда же будет готова статья. Предлагал даже сам написать. Пришлось расставить все точки над i.