Тогда он ещё не знал, что причиной всего была обеспокоенность КГБ его общением с иностранными коллегами. Надвигалась новая эпоха. Хрущёвская «оттепель» закончилась, и страну собирались «подморозить». 17 июля 1967 года по предложению председателя КГБ СССР Ю. В. Андропова Политбюро ЦК КПСС приняло постановление об организации Пятого управления КГБ СССР, в функции которого входили контрразведывательная деятельность и предотвращение идеологических диверсий. На многие годы Пятое управление стало грозным оружием партии в борьбе с инакомыслием в СССР. Штатное расписание было утверждено 25 июля. И контора принялась за дело.
Важно было с первых шагов продемонстрировать свою значимость и эффективность. Начали с тех, кто был на виду. Или по алфавиту? В обоих случаях имя Зиновьева числилось среди первых. Очевидно и оформление им документов на визу способствовало активизации работы по анализу и обобщению оперативных данных. А они оказались весьма «перспективными». Зиновьева в Амстердам не пустили, а в ЦК КПСС отправилась аналитическая записка за подписью заместителя председателя КГБ С. Г. Банникова:
«Комитет госбезопасности при Совете Министров СССР располагает данными, что доктор философских наук, завкафедрой философского факультета МГУ Зиновьев Александр Александрович, 1922 года рождения, в период 1957–1958 годов принимал участие в сборищах молодых специалистов-философов, на которых он выступал с отрицательными взглядами по отдельным вопросам теории марксизма-ленинизма.
В сентябре 1960 года в Москве в качестве автотуриста находился профессор Колумбийского университета Кляйн, который привёз и вручил Зиновьеву письмо от американца Коми Дэвида. Кляйн и Коми известны органам госбезопасности как лица, принимавшие непосредственное участие в обработке и вербовке советских граждан для работы на американскую разведку.
Вышеуказанное письмо предназначалось для Зиновьева и его единомышленников ФИННА В. К. и ЛАХУТИ Д. Г.
Анализ письма, добытого оперативным путём, показывает, что в нём затронуты вопросы, выходящие за рамки переписки научного характера. В частности, автор письма интересовался состоянием в СССР логики как науки, выяснял отношение Зиновьева к теории марксизма-ленинизма, просил установить работающих в советских научных учреждениях отдельных учёных и сообщить, над чем они работают.
Как установлено, при обсуждении письма Зиновьев, Лахути, Финн и жена последнего отдавали себе отчёт в том, что Коми Дэвид и Кляйн могут являться американскими разведчиками. Тем не менее Зиновьев дал ответ на все вопросы, передав также американцам стенограмму одной из конференций, состоявшейся в 1957 году, отпечатанную всего в двух экземплярах для служебного пользования.
Ответ на письмо, переданный Зиновьевым Кляйн, был обнаружен в специально оборудованном тайнике в машине американца. С 1960 по 1965 год Зиновьев имел переписку с Кляйн и Коми, систематически посылал им советские издания по философской литературе.
В прошлом Зиновьев злоупотреблял спиртными напитками, на почве чего в его семье возникали ссоры. В настоящее время с женой Зиновьев находится в разводе.
Фотокопия письма, переданного Зиновьевым американцам, прилагается»[339].
Даже неискушённому взгляду видно, что крамола не шибко велика, да тем более с просроченным сроком годности. Но коль бумага пришла, надо на неё реагировать. Профилактика лишней не бывает. Пусть отдел науки и учебных заведений ЦК пригласит этого Зиновьева для беседы и разберётся, в чём там дело. Что за Кляйн да Коми такие! А товарищи пусть продолжают работать.
Разговор состоялся 24 сентября. Встретили его уважительно, любезно.
— Александр Александрович, мы пригласили Вас в связи с поступившей к нам информацией о том, что Вы поддерживаете неформальные контакты с некоторыми американскими гражданами, вызывающими, прямо скажем, подозрения в известного рода деятельности. Мы Вас лично ни в чём не подозреваем, но хотелось бы разобраться в этой неприятной ситуации.
— А о ком, собственно, речь? Мне приходилось встречаться с разными людьми из Америки.
— Не могли бы Вы нам рассказать, кто такие Дэвид Коми и Джордж Кляйн?
— Всё очень просто. Дэвид Коми — профессор Корнелльского университета, член Ассоциации символической логики. Имеет ряд работ о советской логике. Он один из переводчиков моей книги. В Советском Союзе был в 1957 или в 1958 году, точно не помню. Потом ещё через два или полтора года после этого. Джордж Кляйн — профессор какого-то колледжа и один из редакторов какого-то философского журнала. Точно не знаю, так как особой Кляйна никогда не интересовался. Он что-то писал о советской философии, но я его работ не читал. В Советском Союзе первый раз он был вместе с профессором Коми. Во второй раз — то ли в 1959-м, то ли в 1960-м, уже после второго приезда профессора Коми.
— Больше Вы с ними не встречались?
— Недавно мне сообщили, что Кляйн был в Москве в прошлом году. Говорят, справлялся обо мне в Институте философии. Но меня в это время в Москве не было.
— А какие у Вас отношения с профессором Коми?
— С профессором Коми я встречался неоднократно. Один или два раза он был у меня дома. Этот факт я не скрывал. В Институте философии о нём знали. Да никто и не придавал этому особого значения. В то время посещение иностранцами частных квартир было довольно обычным явлением. Рекомендация избегать этого появилась позднее. Потом в течение ряда лет я переписывался с профессором Коми и обменивался книгами. Книгами мы обмениваемся до сих пор, а переписка в последние годы как-то прекратилась.
— А скажите, пожалуйста, что за стенограмму конференции Вы передали профессору Коми? Это ведь была внутриведомственная публикация.
— Когда профессор Коми приезжал во второй раз в Москву или, может быть, даже я переслал по почте, не помню уже, как именно, я передал ему материалы конференции по проблемам логических противоречий, которая проходила у нас в институте. Я на ней выступал с докладом. Стенограмма была отпечатана на гектографе. Конференция была в 1958 году. Вскоре после её окончания в «Вопросах философии» был опубликован подробнейший обзор её, а ряд докладов был затем так или иначе опубликован в различных изданиях. Так что ко времени, когда я в ответ на просьбу профессора Коми подробнее познакомиться с материалами конференции передал (или переслал) ему стенограмму, она уже превратилась в никому не нужную макулатуру. Тем более я это сделал с ведома и разрешения лиц, имевших непосредственное отношение к делу.
— Хорошо. А как Вы познакомились с профессором Кляйном?
— Первая встреча с профессором Кляйном произошла в дирекции Института философии во время беседы его и профессора Коми с сектором логики института. Личных контактов в тот раз я с ним не имел.
— Но Вы с ним потом ещё встречались?
— Да, я встретился с ним в его второй приезд в Москву. Встреча произошла, по всей вероятности, в Институте философии. Профессор Кляйн не имел других путей сообщать мне о своих приездах и желании видеть меня. Он передал мне письмо и книги от профессора Коми, сообщил свой телефон в гостинице «Украина», чтобы договориться о следующей встрече.
— А что было в том письме? Профессор Коми хотел получить от Вас какую-то специальную информацию?
— Профессор Коми прислал список вопросов о том, где работают и над какими проблемами советские логики. Эти вопросы, как мне показалось, не содержали ничего особенного. Место работы наших логиков и тематика их исследований ни для кого не секрет. Об этом открыто говорилось во время встреч профессора Кляйна и с логиками-философами, и с логиками-математиками. Во время многочисленных конференций, симпозиумов и т. п. место работы логиков, как правило, указывается в программах, а о тематике работ говорит само содержание выступлений и публикаций. Ничего тайного. В Советский Союз тогда приезжало много иностранцев. Они бывали в МГУ, ВИНИТИ, Институте автоматики и т. д. И никто не делал тайны из того, о чём спрашивал профессор Коми. Я сам неоднократно был свидетелем того, как логики сообщали иностранцам место своей работы и характер научных интересов. Мы же, в свою очередь, получали от них такого же рода информацию. Об интересующих нас зарубежных логиках мы знали достаточно подробно, где и над чем они работали. Обычный, нормальный обмен информацией! Тем более спрашивал меня человек, пишущий о советской логике. Но в целом письмо меня смутило. Его форма не соответствовала обычному способу обмена научной информацией, с которыми я сталкивался до сих пор.
