Во время очередной прогулки по Ленинскому проспекту Александр спрашивает меня: «Где твой паспорт? Дома?» — «Нет, здесь, со мной». — «Ну, пойдём».
Он взял меня за руку, мы перешли на другую сторону проспекта и подошли к загсу. Входим. Я думала, что ему нужно было оформить там какие-то бумаги на детей — он собирался в командировку. Александр спрашивает сотрудницу: «Где тут можно расписаться?» Я недоумённо: «С кем?» — «А ты что — против?» — «Но Вы же не хотели»…
Я всё никак не могла перейти на «ты». Я его обожала и безумно любила. Потом, уже безотносительно к «ты» и «Вы», я поняла, что самая сильная любовь у женщины бывает в том случае, когда она любит своего мужа, возлюбленного, как своего ребёнка. Так вот Зиновьев был моим первым ребёнком.
Аполлинария Васильевна умерла в 1969 году. Ей нужно было ампутировать ногу, у неё была чудовищная гангрена. Но она, будучи глубоко верующим человеком, стояла на своём: «Что Бог дал, то Бог и забрал». Несмотря на ужасные боли и страдания, она была против операции. Перед смертью она практически никого уже не узнавала. Но меня всё же узнала. Я села к ней на кровать, и она взяла меня за руку. Потом посмотрела на меня так, словно в душу заглянула и даже ещё глубже, и прошептала: «А за Санюшку я спокойна». Я буквально физически почувствовала, поняла, что она из рук в руки, из сердца в сердце передаёт мне своего любимца. Отныне я и только я буду его оберегать, защищать и заботиться о нём, о моём первом ребёнке, о моём Александре…
…Помню, разговаривали с одним довольно дерзким немецким журналистом, который позволил себе сказать в отношении Зиновьева какую-то гадкую, фривольную фразу. Я ему: «Вы знаете, я за него и убить могу». Он так встрепенулся, какая находка: «А что, в самом деле можете?» — «Не надо в этом убеждаться. Я защищаю и храню его всю жизнь. И я за него могу убить, поверьте». — «Я могу эту фразу использовать в своём журнале?» — «Это Ваше дело. Только прежде надо извиниться»…
И вот стоим мы в загсе. Зиновьев говорит решительно и твёрдо: «Оля, хватит. Дальше так нельзя. Меня уже вызывали в партбюро». Я сама была секретарём комсомольской организации нашего института, и мне тоже доставалось — вызывали в райком комсомола. Туда поступило заявление от его второй жены с такой вот формулировкой: «Как вы допускаете руководить комсомольской организацией ведущего идеологического учреждения страны человека, который разрушил семью и оставил ребёнка без отца?» Нелепость этого заявления заключалась в том, что они развелись, когда мне было всего восемь лет. Но, как гласит английская поговорка, нет страшнее гнева брошенной женщины.
Я была растеряна. Я уже решила, что мы будем вместе всегда, будем жить в «гражданском браке» без всякого бумажного оформления наших отношений. И тут предложение расписаться…
Нашу свадьбу мы праздновали дома с Женей Фроловой, Эрихом Соловьёвым, Нелли Мотрошиловой, Мерабом Мамардашвили и Юрием Замошкиным.
Моя мама признала в конце концов Александра Александровича, но часто повторяла: «Ты с ним наплачешься».
Она была права в том плане, что я никому не могла не то что пожаловаться, а просто высказать какое-либо сомнение или с кем-то посоветоваться. У нас был очень сложный, очень непростой брак. Именно потому, что мы любили друг друга. В институте заключались пари — сколько времени продлится наш союз, ибо знали бескомпромиссный характер Александра Зиновьева. И те, кто заключали пари на неделю, месяц, на год — проиграли. Мы прожили вместе 40 лет…[337]
ПРО ЭТО
Мужская версия
В 1965 году в Институт философии поступила на работу девятнадцатилетняя Ольга Сорокина. Она только что окончила школу и курсы машинописи и стенографии при Министерстве иностранных дел. Её должны были взять на работу в Президиум Верховного Совета СССР как лучшую выпускницу курсов. Но оформление затянулось чуть ли не на целый год из-за того, что её сестра была замужем за иностранцем. Хотя этот иностранец был венгр, окончивший военную академию в Москве, с точки зрения КГБ он был всё равно иностранцем. И Ольга поступила к нам в институт. Когда её в конце концов решили всё же взять в Президиум Верховного Совета, она отказалась и осталась в институте. Мы познакомились. Она перепечатывала мне на машинке сноски на иностранные источники. Участвовала в выпуске стенных газет. Мы встречались также на праздничных вечерах в институте, ходили в одних компаниях в туристические походы, ездили на экскурсии. Короче говоря, мы подружились. Появились взаимные симпатии. Но о более близких отношениях я и думать не хотел. Хотя я выглядел и чувствовал себя много моложе своих лет, разница в возрасте была слишком большой: двадцать три года. К тому же я крепко обжёгся на предыдущей женитьбе и боялся повторения. Ольга была чрезвычайно привлекательной внешне. Около неё всегда крутились поклонники. Рассчитывать на то, что у нас получится мирная и спокойная семья, я не мог. Положение холостяка меня вполне устраивало. Ко всему прочему, женитьба, как мне казалось, могла повредить и даже разрушить моё государство, которое я уже начал успешно строить. Я был окружён студентами и аспирантами. Они поглощали все мои отцовские потенции. Ложась спать, я повторял многократно слова: «Как хорошо, что я один! Боже, благодарю тебя за то, что я один!» Просыпаясь, я говорил себе те же слова. Я говорил это себе много раз и в течение дня.
Однако я не устоял, и мы поженились. <…>
Должен признать, что семейная жизнь не ослабила, а, наоборот, укрепила моё государство[338].
Квартиру на Вавилова — дом 44, корпус 4, квартира 197, своё первое личное жильё — он получил в сорок пять лет. Не обошлось без курьёза.
Как в русской пословице — не было бы счастья, да несчастье помогло.
Институт философии как учреждение идеологического профиля всегда был центром борьбы с буржуазной идеологией. Она шла разными средствами и по многим направлениям. Писались разоблачительные труды. Велась критика западных теорий и учений. Поддерживались сторонники в ближнем и дальнем зарубежье. Делегации советских философов, логиков, социологов регулярно выезжали на международные конгрессы и симпозиумы, где встречали противников лицом к лицу. Ездили и по индивидуальным приглашениям. География была самой широкой: Восточная и Западная Европа, Азия, США, Австралия. В Москву встречно приезжали представители разных иностранных институтов, организаций, исследовательских центров. Со всего света. Французы, немцы, поляки, болгары, японцы, китайцы, американцы и др. Встречались с руководством института, общались в секторах, выступали с лекциями для сотрудников, вели дискуссии. Дарили свои книги, приобретали научную продукцию ИФАН. XX съезд КПСС и новая политика партии способствовали активизации международных контактов, а после Международного фестиваля молодёжи и студентов в 1957-м они и вовсе стали привычным делом.
Зиновьев также бывал на разных встречах с иностранными учёными, выступал на обсуждении их докладов, беседовал частным образом. После того, как на Западе появились переводы его книг, ему тоже начали присылать приглашения для участия в различных научных мероприятиях за границей. Его нескрываемая идейная фронда, антисоветские шуточки, демонстративное презрение к начальству, беспорядочный образ жизни не способствовали тому, чтобы эти приглашения доходили до адресата. Часто они просто безответно валялись в секретариате дирекции, пылились и если случайно попадали ему в руки, то тогда, когда все сроки были давно позади. Иногда он узнавал о том, что его ждали в каком-нибудь университете или на конференции от приезжих иностранцев, которые спрашивали, почему он не откликнулся на их приглашение. Всё это раздражало, было неприятно.
В 1967 году с 25 августа по 2 сентября в Амстердаме проходил III Международный конгресс по логике, методологии и философии науки. Зиновьев был официально включён в состав советской делегации, которую возглавлял Б. М. Кедров. Были собраны все документы, характеристики, но в итоге выездной визы ему не дали. Это был нонсенс. Он был ведущим логиком страны, доктором наук, профессором. Уже несколько лет не пил. Участвовал в общественной жизни. Неоднократно награждался институтскими премиями и благодарностями. Никто ничего не мог объяснить. Он был настолько раздосадован, что устроил вернувшемуся из поездки Кедрову шутовскую обструкцию: пришёл к нему в кабинет и публично облаял его — буквально, ему прекрасно удавалось подражать гавканью небольшой собачонки.
