Наконец, наступил момент, и я услышала от него объяснение в любви: он погладил меня по плечу (с его стороны это была кроткая и деликатная нежность). Все мои предыдущие поклонники были абсолютно одинаковыми людьми, как будто их наштамповали по одной заготовке: коробка шоколада, букет цветов, цветистые комплименты, приглашение в кино или в театр и разговоры ни о чём, либо попытки сразу завязать интимные отношения. Мой Александр был совершенно другой…

Моя мама отнеслась к нашим чувствам очень настороженно, нервно. Она была против: «Ты что, с ума сошла, он на 23 года старше, у него двое детей. Это сейчас вы хорошо понимаете друг друга, а что будет через 10 лет, когда ему будет за 50? Что ты будешь делать?»

Мама не видела, что мы оба молоды. Что интересно, мы с ним прошли похожие испытания и трудности, только с разницей в 23 года. Я родилась в мае 1945 года, и на мою долю, как и многих послевоенных детей, выпали недоедание, бедность — я до сих пор помню вкус, цвет и запах бедности. При этом в нашей семье более всего почиталась честь и умение самообладания. Как бы ты ни был голоден — никогда никому этого не показывай. Хотя временами было совсем нелегко. Папа — обычный советский инженер-металлург, который работал там, куда его посылала партия, — стройки, заводы, комбинаты.

Так вот, в семье Зиновьевых был такой же семейный кодекс — честь превыше всего. Удивительно, что мы встретились, но неудивительно, что мы поняли друг друга. Как много раз мы называли наш союз «карассом для двоих»; в этом нашем Ноевом ковчеге мы спасались от потопа серости и пошлости банальной жизни, от густопсового мещанства и вещизма, которые всё больше овладевали сознанием наших современников. Он мне потом много раз говорил: «Я в тебе увидел мою мать». Для меня его слова были огромным авансом избирательного доверия, непреходящей ценностью и жизненной программой, которой я следую и поныне.

Любопытно, что нас по-настоящему соединила именно его мать — Аполлинария Васильевна. Я оказалась как-то в нашей академической больнице. Александр Александрович меня там навещал. И однажды говорит: «А ты знаешь, здесь моя мама лежит». Я, как и положено, выразила сочувствие. А он в ответ: «Пойдём, я тебя с ней познакомлю». У меня от страха волосы дыбом встали: «Боже, зачем?» А Зиновьев: «Нет, пойдём, я тебя с ней познакомлю».

Открываем дверь в палату, Аполлинария Васильевна мне: «Ну, заходи, Оленька. Садись ко мне на кровать». Я поняла, что Александр ей обо мне уже рассказал.

Она — глава рода Зиновьевых — была очень простая и непридуманная в житейском плане, но обладала мудростью и проницательностью небывалой. У неё были глаза, которые, казалось, могли, как лазеры, стену пробить. Такие глаза — это фамильное у Зиновьевых. У самого Александра Александровича они были словно опаляющее голубое пламя. Таким глазам нельзя врать, кривить душой или пытаться что-то от них утаить…

Аполлинария Васильевна усадила меня рядом. Я была сдержанна, даже скованна. Она, почувствовав это, сказала: «Давай поговорим». И мы стали беседовать, словно закадычные подруги. Александр Александрович посидел-посидел и бросил: «Мам, ну я пошёл». Я всполошилась. А он в ответ: «А ты посиди».

Он мне говорил «ты», а я по-прежнему к нему обращалась на «Вы». Я его обожала, любила, боготворила и боялась. Боялась сказать что-то не то, огорчить его пустой фразой, легковесностью. Зиновьева просто зримо коробило, передёргивало, когда он слышал пошлость или банальность от других людей. А я его безумно уважала, потому про себя фиксировала все его подобные реакции, все нюансы его настроений. То были мои первые уроки в школе, а потом уже и в академии Зиновьева. Я тогда чисто интуитивно осознала, что есть самое главное в близких отношениях с таким необыкновенным, самым дорогим мне человеком: чем короче дистанция, тем больше уважения и такта должно проявлять. <…>

Александр Александрович вышел из палаты, а я через какое-то время тоже засобиралась: «Аполлинария Васильевна, я пойду, не хочу Вам мешать». «Ты заходи ко мне». «Аполлинария Васильевна, мне неловко». «Да заходи, заходи».

Два дня я не была у неё. Пришёл Александр и сразу: «А что ты маму не навещаешь?» — «Мне показалось, что она приличия ради приглашала меня». — «Запомни: у нас, у Зиновьевых, такие слова приличия ради не говорят».

Я стала заходить к ней каждый день. Потом я выписалась, а она ещё оставалась в больнице. Месяца через полтора Александр Александрович предложил навестить маму. (Он был прописан на Большой Марьинской, а жил, снимая комнату, на улице Бабушкина.) «Зачем?» — «Мама интересуется, как ты поживаешь». Я испугалась — вот уже и смотрины начинаются. А при этом он не делает никакого предложения!

И вот мы идём навещать его маму. Я тогда ходила в мини-юбке, хотя в институте некоторые пожилые и строгие некрасивые тёти это не одобряли. Входим в квартиру на Б. Марьинской. А там живут: его старшая сестра Анна с семьёй, младший брат Алексей с семьёй и другой брат Владимир с семьёй… Они все высыпали в коридор и смотрят на меня. Я себя почувствовала бедным Маугли в зоопарке. Тут Аполлинария Васильевна выходит и говорит: «Оленька, пойдём! Молодец, что приехала». Мы с Александром Александровичем заходим к ней в комнату, сели — разговариваем. «Хорошо, что ты пришла, он хоть посидит подольше. А то обычно приходит, даёт деньги, целует меня и убегает». Потом мы стали бывать там довольно часто.

Однажды, провожая меня из института до дома — я жила тогда с родителями у метро «Щёлковская», — Зиновьев предложил: «Давай выйдем пораньше на одну остановку. Я хочу с тобой серьёзно поговорить». Я почему-то испугалась. Мы вышли из метро и пошли по Сиреневому бульвару.

«Оля, я хочу тебе сказать следующее. У меня есть жизненные принципы. Я не играю чужими жизнями. Я прожил тяжёлую, полную переживаний, опытов и встреч жизнь. У меня было два брака, ты об этом знаешь, тебе об этом уже наверняка рассказали. Я дал зарок после второго брака никогда больше не жениться. Для меня это было слишком тяжело. Ожогово. Ты молодая, ты очень красивая, ты привлекательная — тебе надо выходить замуж, тебе надо рожать детей, тебе нужно заводить семью». Я потрясённо смотрю на него. «Но я отказываюсь, — продолжает он, — я не хочу портить твою жизнь браком со мной». — «Почему Вы так говорите?» — «Потому что я знаю себя. Я знаю свою бескомпромиссность, свою негибкость. Ты молодая, у тебя может измениться настроение, а я не смогу это понять. Я беспощаден к себе в отношениях с людьми и того же ожидаю от них».

Он был совершенно искренен в тот момент. Он отрывал меня от себя, объясняя, почему он это делает. Это было честно и благородно с его стороны. Но когда тебе 21 год и ты влюблена в человека, которого боготворишь, ты не слышишь никаких резонов. Я ему так спокойно отвечаю:

— Меня это совершенно не интересует. Я не хочу замуж… Я не хочу Вас терять.

— Глупышка, ты понимаешь, что ты говоришь? У нас не допускаются такие браки. И где мы будем жить? Я снимаю комнату. И мы не можем жить у тебя.

— Не знаю. Мне не нужны эти бумажки, мне не нужны эти штампы в паспорте.

— Ты не понимаешь, что ты говоришь!

…Прошло время, и как-то незаметно получилось по-моему. Александру Александровичу дали квартиру на улице Вавилова. Предыдущее жильё он оставил второй жене и дочери. <…>

Однажды, ещё до рождения Полины, в 1969 году, во время прогулки по Ленинскому проспекту — мы его «пропахивали» от улицы Вавилова до метро «Октябрьская» — он меня спрашивает: «А где твой паспорт?» — «У мамы». — «Паспорт нужно носить с собой».

На следующий день поехала забирать паспорт. Мама ходит с поджатыми губами, а вот папа принял Зиновьева сразу. Я, кстати, очень много папиного увидела в моём избраннике — спартанское отношение к жизни, жёсткость реакций, честность, щедрость, непрактичность и бескорыстие.

Отныне я гуляла с сумочкой, куда положила паспорт. На всякий случай. Как-то однажды он заявил: «Я не повторяю дважды», — и я это тоже запомнила.