Мне безразлично, кто есть ты

И почему тут появилась, —

От безнадёжной пустоты

Или нечаянно влюбилась.

Пусть чёрствы руки от кастрюль,

Пусть на одёжку денег мало,

Пусть не из этаких красуль,

Что смотрят модные журналы.

Пусть тут убого и темно,

Твоё мне зримо совершенство.

Одно лишь то, что ты со мной,

Есть величайшее блаженство^[334].

С тоскливыми укорами совести. С безысходной мечтой об одной-единственной. Богине.

Смысл потеряли прежние слова.

Исчезло ими названное чувство.

Ему на смену наша голова

Изобрела «постельное» искусство.

А я, как в прошлые века,

Хотел бы ей сказать такое:

Я полечу за облака,

Я опущусь на дно морское,

Я ради одного лишь взгляда

Готов хоть сотню лет страдать,

Мне будет высшая награда

Жизнь за тебя свою отдать^[335].

Где она?

Женитьба не принесла счастья. В 1960-м он совсем ушёл из дома. После развода дал зарок, что никогда больше не ступит в эту реку. Хватит.

А женщины —

Пошли мне женщину, но только не на жизнь.

Пусть время встречи будет много уже.

Чтоб я сказать ей мог: теперя отвяжись

И уходи к давно приевшемуся мужу^[336].

Ему нужно было зайти в Международный отдел института. (Звучит громко, на самом деле — небольшая комнатушка.) Подготовить сноски для очередной публикации. Дело рутинное. По привычке стремительно распахнул дверь.

За столом сидела девочка.

— Здравствуйте. Вы новенькая?

— Да.

— Как Вас зовут?

— Ольга.

— Замечательно. Вашу предшественницу тоже звали Ольга. Вы теперь занимаетесь докладами и сносками? Давайте знакомиться. Я — Зиновьев.

Объяснил свою надобность.

Мальчик был невероятно юн и красив. Стройный, лёгкий, подвижный. Энергия лучилась из всех пор.

— Вам для курсовой?

— Нет, — улыбнулся мальчик.

— Для дипломной?

— Нет, — ответил молодой человек.

Девочка и представить не могла, что перед ней стоит доктор наук, автор нескольких монографий, ветеран войны.

Выйдя из отдела, он мужским умом отметил, что новенькая сотрудница очень привлекательна и симпатична. Её простодушие трогательно и невинно. Она ему понравилась. Он улыбался. Но лишь спустя некоторое время он почувствовал, что унёс в себе из той, неказистой, обставленной казённой советской мебелью комнатки ещё какое-то чувство. Забытое? Знакомое? Новое? Неизведанное. Тёплый свет, согревающий темь одиночества.

Это случилось 1 октября 1965 года.

Девочка запомнила эту дату на всю жизнь. И этот час их встречи. Эти минуты первых слов.

Мгновение, когда распахнулась дверь в её Жизнь.

Она стала его женой. Родила ему двух дочерей. Построила дом. Напечатала десятки тысяч страниц его сочинений. Разделила беду изгнания и труд возвращения. Проводила в последний путь.

Соратница? Сподвижница?

Любимая.

Когда-нибудь о них напишут роман. Сочинят оперу. Снимут кино. Их история достойна того, чтобы сохраниться в Книге Любви человеческой. На страницах, где уже сияют имена Абеляра и Элоизы, Данте и Беатриче, Пушкина и Натали. Тургенева и Полины Виардо. Достоевского и Анны. Льва Толстого и Софьи. Блока и Прекрасной Дамы. Маяковского и Лили Брик. Мастера и Елены.

Но пока те дни, когда правда повседневности окончательно осыплется в прах и останется одна чистая поэзия, не пришли. Пока всё ещё живо в памяти. Ольга Мироновна, слава Богу, жива и здравствует. И никто не может лишить её авторского права рассказать эту историю. Книга её воспоминаний уже пишется. Уже и издательский договор подписан. Отдельные главы опубликованы. Есть и в его книге глава, посвящённая тем дням. И будет самым верным и честным предложить читателю узнать всё из первых уст.

Не думаю, что эти страницы нужно выделять отдельным шрифтом. Вряд ли какой читатель захочет их пропустить.

ПРО ЭТО

Женская версия

Он появился неделю спустя, и я отдала ему работу. После этого он стал часто заходить — по поводу работы и без повода. Симпатия была, совершенно очевидно, взаимная и, несомненно, с первого взгляда. И он не мог этого скрывать, хотя держался со мной предупредительно и тактично, даже несколько старомодно. Видимо, видел во мне совершенно юное 20-летнее существо.

Как потом выяснилось, Александр Зиновьев был очень завидным женихом во всей Академии наук. Дважды он был женат, дважды разведён и публично дал клятву, что больше жениться никогда уже не будет.

Как-то раз он пригласил меня пообедать в Дом учёных. Потом мы стали туда ходить часто. В Доме учёных была приятная клубная атмосфера, к тому же там превосходно кормили. Это было модное, престижное место, и попасть туда было непросто. Ходили иногда в Дом журналистов, иногда в Центральный дом работников искусств, в Дом архитектора, ВТО, — словом, во все московские «союзные» и творческие дома. <…>

В какой-то момент (мы уже долго встречались) он мне предложил, чтобы я перешла на «ты». Но мне было трудно это сделать. Мне уже поведали в институте, что это за человек. Гордость советской философии, основатель оригинальнейшей советской логической школы, автор многочисленных книг, обожаемый профессор… Естественно, все институтские невесты за ним охотились. А тут появилась какая-то фитюлька, на 23 года его моложе! Меня то и дело загоняли в разные углы и пытали, как далеко зашли наши с ним отношения, и предупреждали (без сочувствия, надо заметить), что всё равно это бесперспективно. О бестактности таких вопросов никто даже и не задумывался. Мне приходилось нелегко, но всё же я не считала нужным что-либо объяснять и отвечала коротко: «Спрашивайте об этом Александра Александровича сами». Им трудно, наверное, было поверить, что наши отношения носили совершенно романтический характер. Будучи от природы и воспитания человеком целомудренным и чистым, он относился ко мне бережно и осторожно, как к хрупкой вазе. <…>

Итак, мы продолжали встречаться. Ходили на выставки, в театры, в туристические походы, в концерты, на лекции и выступления поэтов в Коммунистической аудитории МГУ и в Политехническом музее. В памяти особенно застряли спектакли Наума Коржавина «Однажды в двадцатом» и «Три сестры» со Львом Круглым, выступление Роберта Рождественского, два номера журнала «Москва» (1966–1967) с впервые опубликованным — событийным! — романом «Мастер и Маргарита»; Музей реконструкции Москвы; концерты ансамбля «Мадригал», Ренаты Тебальди и Караяна; выставка картин Филонова в «Курчатнике», походы в «Иллюзион», полотна Вламинка в Музее Пушкина и изящнейшие акварели Михаила Лермонтова на Петровке; сын киношных братьев Васильевых (шутили мы), который непостижимо откуда и как доставал столь дефицитные альбомы издательства «Скира» и «Фламмарион» с репродукциями Магритта, Дельво, Макса Эрнста, Дали, Редона и Генриха Мура; пластинки с записями божественной Кэтлин Ферриер в «Страстях по Матфею» Баха… Александр Александрович познакомил меня и с Эрнстом Неизвестным, и с Вадимом Космачёвым, и с Сергеем Есаяном. <…>