Родос реконструирует одно из таких «отступлений» от темы, запомнившееся ему своей оригинальностью и убедительностью:

«Физики ввели символ t и назвали его временем. Совершенно справедливо. Помогает создавать и получать замечательные результаты. Однако эта буква попала в формулы, тоже полезные и к которым самим по себе, вне философии нет возражений.

Появилось такое выражение в формулах — t-квадрат. Отлично!

Не следует только забывать, что буква, которую мы назвали „время“ вовсе не обязательно и везде совпадает с тем, что мы действительно подразумеваем под временем. Время в нашем человеческом понимании возвести в любую степень, в том числе и в квадрат, — нонсенс, невозможно.

Другое дело буква в формуле. Раз есть выражение в степени, то математически мы можем извлечь из него корень. И, о ужас! — у нас получается плюс-минус t. Ну и чёрт бы с ним. Но мы ведь думаем, что t — это время. Получается отрицательное время! Прошлое. Сесть в машину времени, извлечь корень квадратный и оказаться в прошлом. Чушь. Глупость.

Идиотизм!

Из буквы t — можно извлечь корень, но ни в коем случае не из времени. Время однонаправленно, мы можем держать в памяти кадры ушедшего, но попасть туда невозможно. Иногда физический параметр, означенный буквой t, ведёт себя как время, как наше реальное время. Спасибо ему за это. Но тот, кто думает, что эта связь сущностная и что t — это и есть время, тот не то чтобы не понимает, что такое время, он вообще ничего не понимает, полный идиот в клиническом смысле»^[329].

Но кроме лекционных и практических занятий была ещё индивидуальная «доводка». С курсовиками, дипломниками, аспирантами он работал часами, добиваясь от них полного знания материала по теме, умения критически оценивать существующие точки зрения, сосредоточиваться на главном, проблематизировать, развивать, оттачивать мысль, строго и ясно излагать выводы. Барашев, писавший у Зиновьева реферат, рассказывает: «Каждую неделю в субботу в 16. 05 после окончания 4-й пары <…> мы беседовали с Зиновьевым о том, что мы сделали и что предстояло сделать. Если погода была хорошая (в сентябре, октябре), работали обычно на воздухе, сидя на лавочках около института. Когда похолодало (ноябрь, декабрь), беседовали уже в свободных аудиториях. Обычно обсуждение было попарное: Александр Александрович и кто-либо из нас, но всегда в присутствии ещё двух, либо ждущих своей очереди, либо уже побеседовавших. Вся троица при беседе имела право голоса, хотя обычно мы в дела друг друга не вмешивались. Тем не менее каждый из нас, по сути дела, понял и разобрался с помощью преподавателя во всех трёх темах. Беседы оканчивались около 18 часов. <…>

Каждый из рефератов, как я сейчас понимаю, явно имел характер критического обзора. Для достижения этого Зиновьев заставлял нас читать первоисточники в оригиналах, определять ценность и значимость каждой цитируемой работы, выявлять их суть, новизну и — главное! — искать и указывать на слабые стороны и места. Что касается моей темы, то почти все обозреваемые работы были с позиций, подсказанных мне Александром Александровичем, с изъяном. Из-за этого у меня даже создалось кислое впечатление, что ничего стоящего (с точки зрения настоящей философии) по поводу „Принципа дополнительности“ к тому времени вообще не было сделано. Текст реферата, многократно отредактированный Александром Александровичем, который безжалостно уничтожал, как он говорил, „словоблудие“, был очень ёмким, сцементированным так, что каждая фраза была значимой»^[330].

Он никого не давил своим авторитетом. Его превосходство было добрым. Он мог ругаться в своих лекциях на классиков, академиков, профессоров, но к студентам относился как к равным, единомышленникам. Они общались и после занятий. Он водил своих «детей» в кафе, в «Националь», угощал кофе с пирожными. Несмотря на различие в возрасте и культуре, психологического барьера не существовало. Он был душой так же молод, как и они. И не только душой. «Зиновьев не только выглядел молодо, — вспоминает Родос, — он хотел выглядеть молодо, быть молодым. Кажется, именно у него я впервые увидел костюм не с закруглёнными, как у всех и всегда, а под прямым углом скроенными полами пиджака. Это его молодило».

Разговоры между ними велись самые разные. Он и своим опытом делился, и их слушал с вниманием, подспудно изучая мир нового, послевоенного поколения советских людей. Не пуганных ни сталинскими репрессиями, ни войной. Обсуждали новые книги, кино. Он ненавязчиво приобщал их к культуре, просвещал. То организует поход на выставку Филонова, то поможет пройти на показ зарубежных фильмов по случаю какого-то спецсеминара по эстетике, то, между делом, назовёт имя какого-нибудь автора, чьи книги стоит прочитать. Он ничего им не навязывал, просто — делился, и они были ему благодарны. Любили его, ждали этих возвышающих встреч с Учителем. Он тоже чувствовал себя с ними хорошо. Легко.

«На банкете после защиты кандидатской диссертации Сашей Н. — пишет Родос, — было заказано два столика: для молодых — друзей диссертанта и для корифеев. Среди молодых я был за главного тамаду и главного тостующего. <…> Главным же я был до тех пор, пока с опозданием не пришёл Зиновьев. Несмотря на зазывные крики со столика стариков, он прямым ходом, не запнувшись, подошёл к нашему столу и сел среди молодых»^[331].

Как-то на одном из «логишников» («капустников» студентов-логиков) показывались пародии на профессоров кафедры. Одна студентка, очень скованная и закомплексованная в жизни, одевавшая обычно какой-то яркий, почти клоунский наряд (кожаная зелёная юбка и красные сапоги), ходила по сцене пружинистой походкой и всё время вздёргивала плечами назад. Никак не могли признать, кого из кафедральных дам она изображает. И тут вдруг Зиновьев радостно воскликнул: «Так это же я!» И смеялся до слёз^[332].

Солодухин, живший с женой Марией почти «по соседству» с Зиновьевым, рассказывает о той душевной открытости, с которой Зиновьев общался со своими молодыми друзьями: «Редкий день, точнее, вечер, который бы Саша (мы вскоре перешли на „ты“) не проводил у нас. Мария готовила ужин, который не отличался разнообразием: как правило, он состоял из капустного салата, печёной картошки в мундире, брынзы, дешёвого сухого вина, чая.

Понятно, что шёл разговор обо всём на свете: от проблем соотношения диалектической, формальной и математической логики, методологии науки до прочитанных книг, увиденных фильмов и международного положения. Когда уставали от разговоров, то брались с Сашей за разгадывание кроссвордов. Надо сказать, что меньшая по размерам комната была завалена номерами журнала „Огонёк“ за много-много лет. Мы с Сашей устраивали соревнование: брали наугад из кучи по номеру журнала, устанавливали время на разгадывание, как правило, 30 минут, и затем сравнивали, у кого результаты лучше. Отгадать кроссворд в отведённое время полностью нам удавалось крайне редко, так как кроссворды „Огонька“ в то время были серьёзные, требовали действительно незаурядной эрудиции. Абсолютного преимущества не имели ни он, ни я. Успехи в разгадывании были примерно равными.

Примерно через полгода в нашу компанию влился темнокожий аспирант Саши с Острова свободы, то есть с Кубы, Эрамис Буэнос Санчес. Поначалу он предпочитал отмалчиваться, стесняясь своего недостаточного знания русского языка. Но прогрессировал он в нём быстро, через два-три месяца стал полноправным участником наших бесед, дискуссий. Его отличали живой и цепкий ум, упорство в работе. Очень всем нам нравились его мягкий характер, очаровательная улыбка, чувство юмора. Словом, в нашей компании он вскоре стал, что называется, свой»^[333].

Молодые вызывали у него симпатию и отеческую любовь. Они представляли собой дружественные державы.

Он не был бабником, но женщины были ему нужны. В загульные годы попадались всякие. Чаще — поутру неузнаваемые. Всегда — к вечеру забытые. Без любви. Для утехи.