Это не значит, что он был угрюмым фанатиком идеи. Отнюдь. По натуре он был человеком общительным, весёлым, остроумным, когда хотел, легко становился, что называется, душой общества. Его остроумные высказывания, шутки, саркастические афоризмы, карикатуры очень быстро обретали популярность, становились частью, если так можно сказать, интеллектуального фольклора 50–70-х годов минувшего века. Вот такое, казалось бы, несоединимое сочетание мягкого, обаятельного, доброжелательного, весёлого человека и твёрдого, жёсткого, неколебимого в определённых ситуациях и делах человека поражало меня больше всего»[324].
Друзья и ученики в шутку назвали его учение зиновьйогой — тогда как раз в моду стали входить индийские практики. Высоцкий пел:
Чем славится индийская культура?
Ну, скажем, Шива — многорук, клыкаст.
Ещё артиста знаем — Радж Капура,
И касту йогов — странную из каст.
Говорят, что раньше йог мог,
Ни черта не бравши в рот, — год,
А теперь они рекорд бьют —
Всё едят и целый год пьют!
А шутить не стоило. Зиновьйога — вещь серьёзная.
Кстати об учениках. Вокруг его спецсеминара на философском факультете МГУ в середине 1960-х сложилась группа студентов и аспирантов, которая увлечённо занималась с ним логикой: В. Бочаров, Л. Боброва, Ю. Смирнов, Г. Щеголькова, А. Ивин, Е. Сидоренко, А. Федина, Хорст Вессель из ГДР, Эрамис Буэнос Санчес с Кубы, Соня Андерсен из Швеции. Он охотно с ними возился.
К этому времени у него уже накопился приличный опыт педагогической работы. В 1958–1960 годах он читал спецкурс «Философские проблемы естествознания» в Московском физико-техническом институте, в Долгопрудном. Перед ним были старшекурсники, физики, собаку съевшие, как им казалось, в своей специальности. Их нужно было не просто расположить к себе — он ведь был для них «гуманитарий», чужак, — но, главное, вовлечь в работу, вызвать интерес, убедить в необходимости логических знаний. Прослушавший тогда его курс П. П. Барашев, ныне доктор физико-математических наук, главный научный сотрудник Института энергетических проблем химической физики РАН, с любовной благодарностью восстановил в своих воспоминаниях черты Зиновьева-педагога.
Уже первое знакомство было примечательным, хотя и шло вроде бы рутинным образом. Зиновьев вызывал по списку и задавал вопросы. Из беседы студентам стало ясно, что с физикой он знаком достаточно неплохо, а вот у них как-то не получается внятно ему объяснять вещи, которые они, казалось им, хорошо знали. Он, и это тоже было совершенно ново по сравнению с теми преподавателями, которые читали им до того курсы гуманитарного цикла, каждого спросил о теме дипломной работы, о её сути. И было понятно, что это не формальный интерес. Один из студентов, то ли от гонористости, то ли, напротив, сробев, ответил: «Закрытая тема», чем рассмешил всю группу. Сан Саныч смеялся со всеми и как-то сразу стал всем близок. Подводя итог, он озадачил ребят тем, что, судя по всему, они совершенно не владеют математической логикой и поэтому он постарается по ходу занятий познакомить их и с этой дисциплиной, продемонстрировав её важность для научного труда.
«На второе занятие, через неделю, мы, готовые начать изучать математическую логику, явились все, — пишет Барашев. — Но нас ждал сюрприз. Александр Александрович обратился к нам с вопросом, о чём бы мы хотели „сегодня поговорить“. (Нас это удивило: обычно преподаватель либо сам объявлял тему занятий, если она не была известна заранее, либо на семинаре надо было отчитаться о том, как ты выполнил задание, полученное на предыдущем семинаре.) Мы, оторопев, сидели молча и хмуро. Картина, конечно, была забавная. Мы с мгновенно пропавшим энтузиазмом сидим в прострации, а А. А. ходит вдоль доски и улыбается. Наконец Лёня Машков пробубнил: „Об уравнении Шрёдингера“… „Согласен“, — откликнулся Зиновьев. Он подошёл к доске, взял мел и сказал: „Придётся сначала его записать“. Но вдруг повернулся к нам и произнёс: „Давайте работать в дираковских обозначениях с „бра“ и „кет“, так суть модели станет прозрачнее“… Мы остолбенели… Дело в том, что квантовой механикой нас, как мы говорили, „про-дрючили“ в стенах Физтеха основательно — у нас всех за плечами был годовой курс лекций, прочитанный самим В. Б. Берестецким, и суровые еженедельные семинары, подкреплённые двумя экзаменами <…>. Но! — всё это усвоено нами „по Ландау“, без символики Дирака <…>. Увидев наше состояние и, главное, поняв наше смятение, А. А. написал на доске два уравнения Шрёдингера (в обычных и дираковских обозначениях) и повёл с нами беседу… Некая уверенность в себе стала возвращаться к нам… Через полчаса, когда прозвенел звонок на перемену (занятия длились два академических часа с перерывом), мы, обменявшись впечатлениями, сразу пришли к выводу, что „Александр Александрович — корифей“. Тлевшая в нас спесь, что мы — физики, а он — пусть даже философ, но всё-таки гуманитарий, была им напрочь сбита… <…> Все дальнейшие занятия <…> были уникальными — всегда это был своеобразный сплав физики, логики и, конечно, философии»[325].
Вообще он предпочитал именно такие лекции-импровизации. Это, однако, не означало бессистемности в его курсах. Скорее это был особый методический приём для стимулирования мыслительной деятельности слушателей. Он всё время держал в уме целое и потому от частного, абстрактного вопроса, тщательно рассматривая его и развивая, уверенно вёл своих учеников к пониманию всей системы знаний. По сути дела, он реализовывал в своей педагогической практике описанный и разработанный им метод восхождения. Он не излагал систему, он её создавал на глазах и вместе со своими учениками. Он требовал от них усилий. Он требовал творчества, щедро открывая дверь в свою интеллектуальную мастерскую.
Студенты, следуя за его мыслью, всё время находились в напряжении, в поиске. Им ничего не разжёвывали. Их заставляли «жевать». Не всегда было по зубам. В. Б. Родос, слушавший Зиновьева в МГУ в 60-е, с осуждением вспоминает: «Он не договаривал до точки практически ни одной фразы. Его мысль неслась с такой скоростью, что слова не поспевали. <…> Для лектора это недопустимо. <…> Слово в слово записал лекцию, домой пришёл — никогда сам не разберёшься. Предикатов нет. Того, что говорится, что об этом сказывается»[326]. Потому что «слово в слово» — это, когда по бумажке долдонят, а здесь нужно было попадать мыслью в мысль и держаться за неё изо всех сил. Недопустимо — для «лектора». Необходимо — для Учителя. Барашев, впрочем, тоже признаётся в отсутствии у него внятных конспектов лекций Зиновьева, осуждая в том скорее себя, оправдывается: «Сделать это было практически невозможно, настолько динамичны были эти занятия»[327]. «Он и лекции свои читал не сидя и не стоя, — вспоминает Родос, — даже не прохаживаясь, а непрерывно подпрыгивая. <…> Нет, он подпрыгивал не как воробышек, а пружинно, молодо, спортивно, как бы заодно чуть-чуть разминался»[328].
Практические занятия по логике проходили в форме решения задач из книги Алонзо Чёрча «Введение в математическую логику». Сначала кто-нибудь из студентов докладывал теоретический материал, потом решались задачи, которые предварительно готовились дома. Он обычно сидел, у доски работали студенты. Иногда он сам излагал им какой-нибудь теоретический материал, как правило, в собственной интерпретации. Делился идеями, над которыми сам в это время работал. При этом довольно едко откликался о предшественниках и оппонентах. Не стесняясь в выражениях, называл их «безмозглыми тупицами», «медицинскими идиотами», «бетонноголовыми». Это небольшое хулиганство вносило в его академические реплики страстность, заражало азартом.
