В его голове шёл неостановимый процесс наблюдения и анализа действительности. Став учёным, он не перестал быть творцом. Он создавал эффективную методологию познания социального мира. Мысленно обрабатывал каждый факт. Вычленял объекты. Выстраивал связи. Организовывал систему.

О смертной мысли водомёт,

О водомёт неистощимый!

Какой закон непостижимый

Тебя стремит, тебя мятёт?^[310]

На шестидесятые годы приходится расцвет его личности. Его акмэ.

Ему удаётся одолеть демон алкоголя, который преследовал его злым искусом с военных лет. Это был тяжёлый морок, тянувшийся почти два десятилетия. До войны он пил лишь однажды. В шестнадцать лет угостили колхозные мужики. Тогда появилась убойная пятидесятишестиградусная водка. Налили целый стакан с верхом. Он задиристо опустошил его зараз. Тут же его всего вывернуло. А мужики перепились до драки, так что пришлось разнимать.

В армии и в училище случалось выпивать, но редко — обстоятельства не позволяли, да и потребности не было. По-настоящему всё началось на фронте. «Боевые» сто граммов снимали стресс, но они же и затягивали в алкоголизм.

Ещё безудержней были послевоенные годы. И в победном сорок пятом, на освобождённых-оккупированных территориях, и в Москве, в студенчестве, в аспирантуре.

И потом ещё. Вплоть до 1963 года.

Демон был лукав и обольстителен. В полунищей, неприкаянной обстановке сороковых — пятидесятых годов выпивка скрашивала жизнь, придавала ей красочности, задора. Тем более что это не было угрюмое запойное пьянство. Собирались компанией, скидывались грошами и бродили от одной точки к другой, философствуя, озоруя, смеясь. Все как на подбор умники и хохмачи. И он среди них — суперхохмач и суперумник.

Среди обильного питья

И очень скудного обеда

Украсит серость бытия

Объемлющая всё беседа.

Смех. Крики. Слов сплошной сумбур.

Мычанье пьяных шалопаев.

Вдруг — виртуозный каламбур

И анекдоты про Чапая.

То вдруг без ведомых причин

Застольный крик смолкает сразу.

В тиши торжественно звучит

Глубокомысленная фраза.

То вспыхнет спор из пустяка,

А то слезу любви размажут.

Вот так и тянется, пока

Вон выметаться не прикажут.

Как жаль, что надо уходить,

Как расставаться неохота!

Давай ещё часок бродить,

Плевать, что ждёт чуть свет работа!^[311]

«Особенности наших пьяных компаний были таковы, — рассказывал он пятьдесят лет спустя в эксклюзивном интервью глянцевому таблоиду „Водка“, — мы постоянно находились в движении. Такого, чтобы сидеть на одном месте до упора — почти не было. Например, мы шли по Мясницкой, с выходом к Покровке, к Чистым Прудам. Там тоже на каждом шагу были какие-нибудь питейные заведения. Самые мои любимые выпивки заключались в следующем — договаривались с приятелями встретиться часов в девять-десять утра, и мы загадывали: будем ходить до полуночи. Иногда сил хватало на посещение пяти-шести точек»^[312]. Демон кружил их по городу в пьяном вихре, завораживал.

У них были свои любимые места. Своя «Москва кабацкая».

Легендарный пивной бар № 1 на Горького, позже переделанный в воспетое Макаревичем кафе «Лира». Сейчас на этом месте «Макдоналдс» на Тверской. Тоже уже легендарный — первый в России. Тьфу! Сюда, в бар № 1 на Горького, а не в «Макдоналдс» на Тверской, заглядывали частенько. Места «сидячие» и публика приличная. Закуска неплохая, раки, свежее пиво.

Напротив телеграфа существовало безалкогольное кафе, где можно было взять вкусный бульон с расстегаями, блины, блинчики и тому подобное. Несмотря на «безалкогольность», выпивка «своим клиентам» здесь тоже подавалась. А они были завсегдатаями!

Одно из любимых мест — ресторан «Арагви». В него проложили дорожку ещё в студенческие годы, а уж когда стали что-то зарабатывать, то и подавно! Прекрасная кухня, грузинское гостеприимство, вино — рекой.

Хорошо было и в «Пекине», на Маяковке: множество буфетов на разных этажах, на первом — ресторан, где любили бывать московская богема и иностранцы. Один из буфетов работал даже за полночь. Страна оживала после страха и разрухи. В моду входили банкеты. Их устраивали по любому поводу. Стоило это небольших денег, но доставляло много радости. «Пекин» был отличным местом для банкетов.

Много было выпито в «Национале». И пусть днём его ресторан превращался в столовую, они никогда не оставались «сухими». Несмотря на регулярно проходившие в те годы антиалкогольные кампании, ограничивавшие время продажи спиртных напитков, у них никогда с этим проблем не возникало. Их знали в лицо и даже разрешали пить принесённый с собой продукт. Но, как правило, они заказывали по стакану сока или газированной воды и официанты приносили водку.

Конечно же, гостиница «Москва»! В ней также множество буфетов на разных этажах. На первом — кафе, на третьем — ресторан, на седьмом — прославленное среди любителей выпить кафе «С птичьего полёта». Столики на открытом воздухе, на балконе. Видна вся Москва — от Кремля «до самых до окраин»!

Если почему-либо свободных мест в «Национале» и «Москве» для них не находилось или с деньгами туго, шли на Лубянку. Там, сразу за станцией метро «Дзержинская», прямо напротив здания КГБ, лицом к лицу с бронзовым «железным Феликсом» была «Закусочная». С пивом. Правда, места стоячие. И сотрудники охранного ведомства тоже тут. Хоть и частным образом, а всё — при деле. Не дремлют. Лишнего лучше не болтать.

А ещё, рядом, на Пушечной, пивбар № 2. Везде хорошо!

По случаю 800-летия Москвы как-то сострил, мол, на месте, где памятник Юрию Долгорукому, давным-давно было сколочено из досок первое питейное заведение. Вокруг него стали селиться алкаши. «Отсюда есть пошла…»

Одно время снимал комнату на Беговой, рядом с ипподромом. Любил заглядывать в ресторан для игроков. Здесь всегда подавали жареных рябчиков! Единственное «буржуйское» — как там, у Маяковского, «ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй» — место в Москве. Слава Богу, не последний! Да и какие из них буржуи!

«Буржуи» пьют умеренно и аккуратно. Они же — до последнего края. До последнего рубля. «Мы никогда не копили денег, — вспоминал он. — Всё, что зарабатывали, тут же прогуливали. Как-то раз получили гонорары и, когда уже все рестораны в Москве закрылись, решили лететь куда-нибудь, где винные магазины уже открылись. А в нашей компании был один будущий академик, журналист-международник Саша Бовин, Боря Шрагин, известный диссидент и брат спортивного комментатора Виктора Шрагина. Прилетели мы в Новосибирск, все деньги там прогуляли и на обратную дорогу одалживали у кого-то из тамошних знакомых. Мы и в карты играли. Всё, что выигрывали, распихивали по карманам и шли гудеть. Поили всех, кто тогда находился в кафе. Всех поили, а сами одеты были чёрт знает как. Тут раскрывался русский характер — непомерная щедрость. <…> Что-то накапливать и обарахляться в те годы никому даже в голову не приходило»^[313].