Зиновьев не отступил, а углубился. Он «переболел» Марксом и двинулся дальше. Он уже не нуждался в опоре на его сочинения. «Я почувствовал, что могу идти своим путём и добиться своих результатов, и хотел, чтобы мои результаты выглядели именно как мои собственные, а не как интерпретация и пересказ чужих»^[305]. Песочница «Капитала» стала ему тесна.

Его академическая карьера в 1960-е годы невероятно успешна и стремительна. Вклад Зиновьева в разработку логической науки получает официальное признание в СССР и за рубежом.

С 1960 года он — старший научный сотрудник Института философии.

В 1961-м начинает читать спецкурс на философском факультете МГУ.

13 ноября 1962 года единогласным решением Учёного совета Института философии в составе академиков АН СССР М. Б. Митина, П. Н. Федосеева, членов-корреспондентов АН СССР М. Э. Омельяновского, Ю. П. Францева, докторов наук Ф. Т. Архипцева, Г. Е. Глезермана, Г. А. Курсанова, В. Н. Колбановского, А. Д. Макарова, А. Н. Маслина, А. Ф. Окулова, М. Ф. Овсянникова, Г. В. Платонова, А. Г. Спиркина, В. П. Черткова Зиновьеву присвоена научная степень доктора философских наук за исследование «Логика высказываний и теория вывода»^[306]. Официальными оппонентами на защите докторской диссертации выступили доктор физико-математических наук Софья Александровна Яновская, доктора философских наук Валентин Фердинандович Асмус и Игорь Сергеевич Нарский^[307]. Утверждён решением ВАК. 14 июня 1963 года (диплом доктора наук МФС № 000051).

В 1963-м в Голландии и в Польше в переводе на английский и польский языки выходит книга «Философские проблемы многозначной логики».

Он руководит аспирантами. Неоднократно приглашается в качестве официального оппонента при защите кандидатских и докторских диссертаций.

В 1966 году ему присваивается звание профессора.

В 1967-м, продолжая работу в Институте философии, становится заведующим кафедрой логики МГУ.

В 1968-м входит в редколлегию журнала «Вопросы философии». В Берлине и в Базеле в переводе на немецкий язык издана переработанная и дополненная редакция книги «Философские проблемы многозначной логики» («Über mehrwertige Logik»).

В 1969-м введён в состав Учёного совета по проблемам диалектического материализма Института философии АН СССР^[308].

Его ситуация была парадоксальна. Он работал в советском государственном идеологическом учреждении. Его исследования включались в план этого учреждения. Он получал в этом учреждении зарплату (кстати, со временем — очень значительную, в несколько раз превосходившую среднюю зарплату советского служащего). При этом он шёл своим путём. Работал в соответствии с внутренней потребностью и с собственным пониманием целей и задач. Так, будто бы он был совершенно свободен и независим в их выборе. Точно он сам себе институт. Сам по себе. Более того, он демонстративно игнорировал идеологическую догму советской системы — марксизм. Его плановые работы не укладывались в номенклатуру диалектического материализма. И тем не менее находили официальную поддержку. Финансировались. Рекомендовались к печати. Издавались!

Он, формально будучи подотчётной академической единицей, в реальности руководил исследовательским процессом, направлял движение научной мысли. Как? Почему? Может, он хитрец, ловко повернувший в свою пользу обстоятельства? Но какие такие обстоятельства? Он не был обласкан начальством. Не состоял с ним в родстве или дружбе. (Примечательно, когда Копнин стал директором института, то первым делом дистанцировался от Зиновьева.) Не заискивал. И сам никогда не был начальством. И партия не ратовала за комплексную логику устами генерального секретаря. Секрет прост. У него, в отличие от большинства сотрудников института, была эта научная мысль. И речь не о том, что окружавшие его коллеги были глупее или необразованнее его. Нет, отнюдь. Они тоже были учёными, специалистами, профессионалами. Но их мысль (большинства из них) была не столько научной, сколько наукоподобной. Науковидной. Наукообразной. А у иных так и вовсе — наукобезобразной. Науконевидной. Их больше волновала не наука как таковая, чистое знание, путь к истине, а их личное положение в этой науке, их авторитет, влияние, имидж. Они могли даже не всегда отдавать себе в том отчёт. Это было в крови. В их человеческой природе. Они всегда соотносили свои «научные интересы» с «научными интересами» руководства. Он же свои научные интересы делал «научными интересами» руководства. Международное признание, конечно, тоже помогало.

Надо отдать должное: у руководства, даже самого идеологически кондового, хватало чутья и понимания того, что подлинная научная мысль, носителем которой был, в частности, Зиновьев, институту нужна. Пусть не на каждый день, но — про запас. Для отчёта. Для рапорта. Даже в целях пропаганды. Коммунизм, кстати, научный! Не надо забывать! И без реальной науки, на одной наукообразности далеко не уедешь. И конкурентов при случае будет чем уесть. И тому же Западу нос утереть, когда понадобится. Дело несколько рискованное, так как не совсем по правилам советской жизни, но… Под чутким руководством… А оно ведь чуткое, руководство-то! Оно на то и руководство ведь, чтобы быть чутким! Короче, пусть пока… В хозяйстве пригодится!

Его ситуация была счастливой.

Став учёным, он не перестал быть мыслителем. Строгая наука изначально была нужна ему только как инструмент познания. Предметом его исследования была не логика, а социальная действительность. Его интерес был сосредоточен на живой жизни, а искусственный аппарат логики привлекал внимание лишь по необходимости. Логикой он занимался в стенах института. Жизнь волновала его повсюду. Везде и всегда. Круглосуточно. Ежеминутно. Он никогда не переставал размышлять о ней. В своём аспекте.

Человек эпохи уникальных социальных преобразований, он не мог оторвать взгляда от мира людей. Как никогда прежде в своей истории человечество деятельно и с энтузиазмом экспериментировало над собой. Происходившие в его стране тектонические сдвиги и деформации самих основ социального бытия отзывались в нём настойчивым желанием охватить их умом, познать и подчинить рассудку. Укротить пылающую стихию, дав ей имя и смысл. Он ощущал в этом своё призвание. Он чувствовал ответственность. Он готов был нести этот крест.

Он не уставал думать о том способе организации общественной жизни, который формировался в советской действительности. Тем более, что все кругом только об этом и говорили — с партийных трибун, на страницах газет, в книгах, на подмостках театров, с экранов кинотеатров, в повседневной жизни, на прогулках, во время перекуров, за бутылкой водки. Говорили безудержно. С пафосом, с учёным видом, с убеждённостью. С иронией, ухмыляясь, с презрением. Сравнивая с прошлым, противопоставляя Западу, ориентируясь на будущее. Говорили разумно, по делу, доказательно. Сбивчиво, бессмысленно, несли околесицу. Хотели разобраться, выполняли задание партии, делали карьеру, плакались в жилетку. Одобряли, прославляли, радовались. Обличали, ужасались, ненавидели. Советская страна неустанно, в миллионы голов, осознанно и невольно, думала и говорила о себе, о своём устройстве, о своих возможностях и перспективах. Как подросток, каждый день глядящийся в зеркало, любуясь и страдая.

Он внимательно всматривался в лицо, облик, повадки, жесты этого неуклюжего и агрессивного социального недоросля. В его осанку и походку. В привычки, способности, навыки. В добродетели и пороки. Вслушивался в его слова. В голос. В дыхание. Не оставлял без внимания ни одну деталь. Ни одну мелочь.

«Институт философии с точки зрения понимания и описания советского общества давал мне как будущему писателю колоссальные преимущества, — признавал впоследствии Зиновьев. — Мне не было надобности ездить по стране и приглядываться к тому, как живут люди в её различных краях. Мне не было надобности самому проникать в разные учреждения и делать карьеру. Информация о жизни страны во всех её районах, во всех её социальных слоях и во всех её разрезах стекалась по самым различным каналам в наши философские круги и обсуждалась тут. Причём приток этой информации и вся интеллектуальная работа по её осмыслению фактически не имела никаких идеологических и политических ограничений, пока дело касалось наших замкнутых кругов. Наблюдающий и думающий человек мог иметь при желании любую информацию и мог обсудить её на любом уровне научной объективности. Моя деятельность по изучению советского общества облегчалась благодаря этому колоссальным образом»^[309].