Вели они себя достаточно миролюбиво. Всё больше разговоры разговаривали. Иногда, конечно, случались приключения. Как же без них! Однажды подрались с компанией офицеров Генштаба. Сыр-бор разгорелся из-за папахи. Кто-то из них, самый задиристый, припрятал одну для смеха. До этого компании просто пикировались, а тут такая наглость! Поднялся шум, вызвали милицию и всех, в том числе подгулявших полковников, повели «на воздух»^[314]. Другой раз, «погуляли как-то знатно в одном милом местечке и решили добавить. Примчались в ресторан „Нарва“, был такой на Самотёке. А он закрывается. Мы — рваться и буянить. Вызвали милицию. Нас забрали, привезли в отделение, а там такими буянами все камеры переполнены. Нас заперли в каменном сарае во дворе за отделением. Сидим. Грустим. И вдруг меня как током шибануло: „Я вас, дети мои, выведу!“ Подошёл, толкнул дверь со стороны петель, она отворилась, и мы спокойно ушли. Как это произошло — до сих пор ума не приложу!»^[315]

Когда он выпивал, его мозг, и без того работавший с изумляющей силой, превращался в неукротимый реактор смыслов. Угостить его все и всегда были рады. Его харизматичность свободно конвертировалась в любой алкогольный напиток. Пиво. Водку! Шампанское!!! Денатурат… Вспоминая те загульные времена, в романе «Иди на Голгофу» он наделит своего героя-протагониста, пьяницу и проповедника Ивана Лаптева, свойством, которое было ему хорошо знакомо из личного опыта: «Я никого не уговариваю на выпивку и никого не собираю. Мне достаточно просто появляться в местах, где я могу быть замечен. При виде меня пьяницы бросают все дела и твёрдо решают „поддать“, у выпивающих появляется идея „А не заложить ли сегодня?!“, переходящая в намерение „наклюкаться“, а трезвенники впадают в мрачное рефлектирующее состояние, выражаемое формулой „Жизнь уходит, а я, как идиот, пью только молоко и чай! Почему я должен отказываться от радостей жизни?! К чёрту! Эх, и надерусь же я сегодня!“»^[316]. Он был богом попоек. Легендой. Как некогда Есенин. Как чуть позже Высоцкий и Зверев.

В этих пьяных «забегах» по Москве, в многочасовых застольных беседах, в разнообразии встреч и лиц он продолжал быть социальным исследователем, накапливал уникальный эмпирический материал, узнавал эксклюзивные факты, получал информацию из самых разных сфер и сред. В своих монологах, шутках, экспромтах он обрабатывал услышанное и увиденное, систематизировал, уточнял, обнаруживал связи. Пьянство, как когда-то армейская служба и война, открылось для него в качестве лаборатории социального эксперимента. Алкоголь упрощал людей, смывал с них искусственные и случайные социальные черты, проявлял общие законы коммунальности. До тех пор, конечно, пока не превращал человека в животное. Но и здесь было над чем задуматься.

Он изобрёл науку пьянологию. Он вычленил структуру пьющего братства. На низшей ступени — выпивающие. Немножечко, на праздник, при случае — 1-й, 2-й, 3-й степени, высшей степени. Выпивающие спорадически, выпивающие случайно, выпивающие регулярно. Далее идут пьющие. Они пьют больше и чаще и совсем иначе. Выпивающий выпивает по праздникам и поводам, а пьющий поводами и праздниками не связан. Ещё более высокая ступень — пьяницы. Они бывают разных степеней, вплоть до горького пьяницы. Ну и высшая ступень — Жрецы Пьянства. Они становятся своего рода служителями Пьянства. Себя он относил к высшей категории^[317]. И вообще считал, что для русского человека пьянство — своего рода национальная религия. Русский человек пьёт не для того, чтобы получить удовольствие, а чтобы, напротив, страдать, обрести некий экзистенциальный опыт, погибнуть в смертельном запое, чтобы наутро испытать чудо воскресения, восстание из ада. Счастье жить. «Каждый раз, очухавшись от перепоя и чувствуя отвратность во всём организме и в мыслях, человек ощущает себя так, как будто он избежал смертельной опасности, вернулся с опасного для жизни боевого задания, случайно уцелел после страшного сражения»^[318].

Не спорю, было. Мы запоем пили.

Здоровье гробили. Таланты зря губили.

Вздыхали, видя мрачность перспективы

И невозможность сущему иной альтернативы.

И всё же дела суть была совсем не в этом.

Мы тем путём влеклись к божественному свету.

Нам были наши пьяные бессмысленные бредни,

Что праведнику чистые причастья и обедни.

Нам в души мутные пропойцы лишь вникали.

И их грехи мы сами щедро отпускали.

Вам всем казалось, что мы просто в стельку пьяны.

Мы ж Небо зрили через дно гранёного стакана.

Трубой архангела гремела нам бутылка

И просветляла нас от пяток до затылка.

Жаль, не поймёте вы: в конце концов

Исповедали этим мы религию отцов^[319].

Демон поддакивал и тащил в пропасть.

Всё труднее становилось воскресать. Всё тяжелее возвращаться к жизни. «Живой и остроумный в компании, окружённый вниманием всех девиц Института, видевших в нём завидную партию, он становился невыносим после первых же выпитых рюмок и не мог успокоиться, пока не уничтожал всё наличное спиртное, — вспоминал те годы А. В. Гулыга. — Он приходил в Институт в неприглядном виде и казался потерянным человеком»^[320]. Его пытались образумить. Осуждали. Прорабатывали на собраниях. Объявляли выговоры. Предлагали лечиться. Водили к врачам. Но всё бессмысленно, если человек не хочет сам избавиться от своего врага.

Зимой 1963-го наступил предел. Шёл его сорок первый год. Он переживал глубокий душевный разлад. Пил зло, бессмысленно и безразлично. Почти неделю не приходил в сознание. Не чувствуя стужи, валялся на полу с открытым настежь окном. Погибал. Но не погиб. Спасли ли молитвы матери или то была зиновьевская, карамазовская жажда жизни, уже никто на это не ответит. Но, выйдя из пике, он решил завязать. Воскреснуть всерьёз. Без шуток. Он вышвырнул на мороз своего демона и закрыл створки. И двадцать лет держал запертыми. Его сорок первый стал победным.

Окружающие не могли поверить. Родственники — нарадоваться. Собутыльники недоумевали.

Это был грандиозный подвиг воли. Торжество разума над природой.

Триумф восхождения.

Он начал наводить порядок в себе.

Вернулся к нормальному распорядку жизни. Обновил одежду. Стал правильно питаться. По утрам делал зарядку, комплекс упражнений для которой разработал сам. По возможности занимался спортом.

Оформил развод.

Вошёл в размеренный рабочий ритм. Написал для сборника «Проблемы логики научного познания» большую статью «Логическое и физическое следование», в которой предложил новый аспект применения логики в сфере естественных наук^[321]. В сходном ключе выступил на совместной конференции Института философии с Объединённым институтом ядерных исследований в Дубне «Методологические проблемы современной физики»^[322].

Он продолжал много общаться. Бывал в компаниях. В гостях. Ходил с коллегами в походы — на природу в ближнее Подмосковье. С удовольствием участвовал в подготовке очередных выпусков институтской стенгазеты «Советский философ». Рисовал карикатуры и шаржи. Писал к ним смешные подписи.

Первое время его трезвый образ жизни вызывал разговоры, но потом все привыкли. Нашли понятные всем объяснения и успокоились. И даже порадовались: вот и Зиновьев стал как все.

Но внутри него шла другая работа. Общение, наука, искусство представляли для него ценность лишь как способы самореализации. Как формы проявления личности. Но что это за личность? Кто он? Как он живёт? Каковы его ценности и идеалы?