Обратно возвращаться в институт проще. Человек, идущий в конце рабочего дня на работу, заслуживает всяческого уважения. Даже у КГБ (я имею в виду „кадрицу“ Быкову) теплеют её немигающие очи. Проблема — если ты вернуться не хочешь или не можешь. Например, ты уже подзаложил так, что от тебя несёт за версту <…>. Или ты впал в такое состояние, что забыл о существовании своего родного учреждения. Или вообще не способен шевельнуть ногой. В таких случаях надо заранее обдумать, кто за тебя распишется в книге прихода-ухода, или ухитриться самому незаметно расписаться. Последнее можно сделать, например, так. Заходишь в отдел кадров, просишь книгу под тем предлогом, что Трус велел и т. д., и оставляешь незаметно свой автограф в графе ухода. После этого можешь спокойно ночевать в вытрезвителе»[283].
Таким и будь ты на века,
Занудный, серый день работы.
День раздраженья и зевоты,
День ожидания звонка.
С торчаньем в тесном коридоре,
С куреньем в заданных местах,
С пошлейшей шуткой на устах,
С суждением о всяком вздоре.
С решением пустых задач,
К начальству трепетным походом,
С общением со всяким сбродом, —
День без беды и без удач[284].
Но было в этом «жёлтом доме» место и для научных исследований. В первую очередь в области истории философии, гносеологии и, конечно же, логики. И если в середине 1950-х их удельный вес был невелик, то со временем, с появлением в стенах института философов нового поколения, они стали занимать в планах института всё большее место. Сегодня академик В. А. Лекторский решается даже говорить о начавшемся в послевоенные годы своеобразном «философском ренессансе», вызванном «возвращением философии к творческой разработке собственной проблематики»[285].
Признавал это, при всей критичности своего отношения к «жёлтому дому», и сам Зиновьев: «Во второй половине пятидесятых годов Институт философии АН СССР, где я работал, стал превращаться в один из ведущих идейных центров страны, а с точки зрения свободы мысли — в самый значительный центр свободомыслия. В тесной связи с институтом были журнал „Вопросы философии“, редакция „Философской энциклопедии“ и философский факультет университета. Директором института был бывший сталинист П. Федосеев, а затем — Ф. Константинов, редактором „Вопросов философии“ бывший сталинист М. Митин, редактором энциклопедии — бывший сталинист Ф. Константинов. Но тон задавали молодые и сравнительно молодые (в районе сорока и более лет) философы, в большинстве окончившие образование уже в послесталинские годы. Возникло множество журналов и издательств, тяготевших к Институту философии как к идейному центру и поставщику авторов. Появилось довольно большое число энтузиастов, сделавших много для оздоровления идейной атмосферы в философии и околофилософских кругах, а через них — в интеллектуальной и творческой среде вообще. Среди этих людей были такие, которые впоследствии приобрели известность, например П. Копнин, Э. Ильенков, В. Давыдов, П. Гайденко, Э. Соловьёв, Э. Араб-Оглы, М. Мамардашвили, А. Гулыга, И. Нарский, А. Богомолов, Ю. Замошкин, Н. Мотрошилова, Б. Грушин, В. Шубкин и многие другие»[286].
Особенно динамично развивалось логическое направление как в классическом, так и в нетрадиционном аспектах. В 1955 году в течение нескольких заседаний проходило обсуждение нового учебного пособия «Логика», разработанного коллективом авторов. С 1959-го ежегодно стал выпускаться сборник «Логические исследования», который включал статьи как по общим вопросам математической (символической) логики, её истории и отдельным приложениям, так и относящиеся к разработке и практическим применениям математической логики в решении актуальных задач математики и техники. В 1964-м на основе секции логики, входившей в состав сектора диалектического материализма, был образован самостоятельный сектор. В соответствии с планом научными сотрудниками сектора был подготовлен ряд коллективных монографий: «Проблемы логики научного познания» (1964), «Неклассическая логика» (1968), «Исследования логических систем» (1970), «Логика и эмпирические науки» (1972) и др., а также серия авторских книг.
С середины 1960-х сектор логики вместе с кафедрой логики Московского университета систематически проводил методологические семинары, посвящённые актуальным проблемам современной логической науки, на которых обсуждались оригинальные работы и обзорные доклады логической семантики, теории логического следования, модальной и вероятностной логики. Кроме того, логики института постоянно участвовали в работе семинаров, проводившихся на мехмате МГУ, в ВИНИТИ и других научных учреждениях Москвы и СССР. Активизировалось международное сотрудничество. В стенах института выступали известные западные логики. Члены сектора логики также выезжали с докладами за границу.
Придя в Институт философии, Зиновьев попал в профессиональную среду. Из мастерской он перешёл в цех. Здесь была отлаженная организация научной деятельности, по-советски жёсткая и бюрократическая, но которая давала возможность профессионального роста. Регулярность, плановость, отчётность задавали поступательный вектор работе, обеспечивали проведение конференций, издание научных трудов, написание и защиту диссертаций. Какими бы ни были специалисты, работавшие здесь, они все имели за плечами определённую научную школу. С ними можно было конструктивно общаться. Они могли адекватно оценить его идеи. Не все были единомышленниками, но все — коллегами. Их можно было если не увлечь, то убедить. Даже если они чего-то не принимали в его концепциях, они способны были в них разобраться. Их возражения основывались на научной аргументации. «Станковисты» вели между собой диалог, здесь было принято вступать в полемику.
Полемика стала новой для него интеллектуальной практикой. Она предполагает равенство сторон. То, чего не было ранее. В университете преподаватели и студенты (аспиранты) были разделены учебным планом. Помимо того, что преподаватели по факту были значительно образованнее и опытнее студентов, они располагали тем преимуществом, что идейные разногласия и несогласия они могли решить административным способом. К студентам как к равным они относиться не могли в силу возраста и психологических обстоятельств. В кружке «станковистов» тоже отсутствовало единоборство — интеллектуальное и личностное лидерство Зиновьева было безоспоримым. В институте же ситуация оказалась качественно иной. Никто уже не мог посмотреть на него сверху вниз, но и взглядов снизу вверх ожидать не приходилось. Здесь никто не говорил: «Ты — гений!» Здесь все демонстрировали свою гениальность. Все были асы. Они могли летать на разных высотах, но каждый владел техникой пилотажа не хуже другого и к тому же ещё каким-нибудь своим фирменным виражом. Оппоненты были достойны друг друга, и это необыкновенно возбуждало, вносило в академические будни элемент азарта. Полемика — вещь серьёзная.
— Помилуй, он сейчас здесь в комнате был, тут.
— Так с цепи, стало быть, спустили[287].
Атмосферу горячих споров сохранили протоколы заседаний сектора диалектического материализма за 1955–1959 годы. (Увы, в более поздние годы к ведению подобного рода документации в институте стали относиться более формально.) Они позволяют увидеть нашего героя в самые первые дни его профессиональной деятельности. Несмотря на свою скромную научную должность, он очень активен и ведёт себя уверенно, как мэтр.
10 февраля 1955-го он, ещё пока только научно-технический сотрудник, «машинописей», участвует в обсуждении докторской диссертации своего недавнего оппонента П. В. Копнина «Формы абстрактного мышления и их место в познании». Задаёт задиристые вопросы: «Что это за противоречие понятия веса?», «Что это за количественные изменения в понятии?», «Что такое форма мысли?». Высказывает оценку: «Обсуждаемая диссертация, вне всякого сомнения, заслуживает положительной оценки». Делает ряд критических замечаний, в частности: «1. Неправильно в диссертации представляется трансфинитная индукция. 2. Не расшифрованы рассуждения Дирака и другие»[288].
