«При входе философы отмечаются, — подтверждает страницы романа цепкая детская память, — перевешивают с гвоздика на гвоздик жестяные номерки. Затем лестница, книжный ларёк на полпути к вершине. На последнем этаже, где, собственно, и располагаются клетушки философов, коридор полон казённо-рыжих шкафов и слоняются персонажи папиных карикатур. Они беспрерывно разговаривают. Различаю привычные и оттого как бы понятные слова „имплицитный, эксплицитный, имманентный, трансцендентный“. Дальше — два варианта времяпрепровождения: томительно присутствовать на заседании сектора логики, где дяди Таванец, Горский (или Пятигорский) и Нарский произносят эти самые слова, или спуститься на первый этаж. Там, под сводами, сидят весёлые добрые тётеньки — очень красивая тётя Цветкова и очень темпераментная тётя Тоня Дерюгина. Они в отличие от дяденек философов работают: нависают над бумагами за письменными столами, разговаривают меньше и вразумительнее»^[277].

Предполагалось, что научные сотрудники, придя в институт и сидя за своими столами, занимаются научной работой — изучают первоисточники, партийные документы, запросы, пишут статьи, справки, ответы на письма трудящихся, занимаются иной интеллектуальной деятельностью. Идея утопическая, ибо практически игнорирует психологию творческого труда. И малоэффективная.

— Схватили, в жёлтый дом, и на цепь посадили…^[278]

«Рабочий день в Жёлтом доме — обычно унылая и бессобытийная рутина. Придя на работу, люди уже ждут, когда закончится время их пребывания здесь. Только отдельные исключительные индивиды получают удовлетворение от своего функционирования в этой рутине. Это, например, КГБ, наслаждающаяся своей властью над самыми низшими сотрудниками института (кандидаты наук уже плюют на неё). Смирнящев, стремящийся поднять уровень науки и вписать своё имя в историю. Осипов, рвущийся делать карьеру всеми доступными средствами. Шубин, которому надо покрасоваться в пьяном виде в каком-то обществе. Большинство же, повторяю, на работу приходит с неохотой и покидает её с удовольствием»^[279].

Каюсь, Господи, прости!

Одна томит меня забота:

Быстрее, время, мчись к шести!

Скорей кончайсь, моя работа!

Хотя я не верую, молю,

Чтоб день рабочий так промчался,

Как будто он почти к нулю

В своём движеньи приравнялся.

Не потому, что я ленив,

На эту тему я шептался,

А чтоб здоровый коллектив

Меня исправить не пытался.

Пред начальством чтобы дрожь

Не ощущалась в мыслях даже,

Не видеть чтоб их гнусных рож,

Не слышать шелеста бумажек.

И про успехи чтоб не лгать.

Не выть в восторге без причины.

И никогда не пролагать

Дорогу новому почину.

Кретинов не превозносить,

Стоящих у кормила власти.

И сообща не поносить,

Кто тщится отвратить напасти.

На вахту чтобы не вставать

На благо нашего народа.

И обязательств не давать

Прожить пять лет в четыре года.

А для потребности души

Яви, молю, крупицу блату:

Иметь, как прежде, разреши

Мою грошовую зарплату^[280].

Основная масса сотрудников, если не было заседания сектора, вносившего в их работу некую осмысленность и содержательность, выполнив минимальные обязательные дела, далее предавалась своим заботам и развлечениям — сплетням, интригам, острословию, пустословию. По мере сил и возможностей.

«Расписавшись в книге и показавшись в секторе, я выхожу на малую площадку. Натрепавшись до зевоты и накурившись до тошноты, иду в научный кабинет. Там тоже идет трёп, только несколько приглушёнными голосами и без курева. И содержание разговоров наводит тоску. Обычно в кабинете сидят старые бабы, выполняющие функции технических сотрудников. А о чём они могут говорить, вы сами знаете. Мелкие институтские сплетни. Мелкие домашние трудности. Но, конечно, на высочайшем уровне накала страстей и интеллекта. У завхоза сын под суд попал. За наркотики. О, ужас! Распустились! Зажрались! Петрова из сектора этики попалась на махинациях с профсоюзными взносами. О, ужас! Гнать надо из партии и из института. Сидорова из сектора истории зарубежной философии украла дублёнку у Иванова из сектора теоретических проблем марксистско-ленинской теории познания. Вот негодяй! Где он достал дублёнку? Она сумасшедших денег стоит. А он ещё младший. Алименты платит. В два места алименты платит, негодяй! Гнать таких из института! <…> Просидев в кабинете минут десять над одуряюще скучной рукописью Смирнящева, Труса или Петина, я прихожу к твёрдому решению покинуть институт до конца рабочего дня, а то и вообще до завтра»^[281].

Способов сбежать на волю было изобретено множество. Вот, например, кое-что из опыта ныне академика, а тогда лишь аспиранта первого года обучения, В. А. Лекторского: «Нужно было, если ты не хотел сидеть целый день в институте, прийти к девяти часам, расписаться вовремя, <…> а расписавшись в прибытии, пишешь: „Ушёл работать в Библиотеку им. Ленина“, — и пошёл туда, в библиотеку, там можно сидеть, работать. Дома-то нельзя было работать, можно было либо в институте, либо в библиотеке. А вечером снова нужно прийти к пяти часам и расписаться. <…> И местный комитет или профсоюз наш, они комиссию специальную создавали, чтобы проверять, где находится человек. Вот, скажем, он написал: „Пошёл работать в Библиотеку им. Ленина“, — рейд едет в Библиотеку им. Ленина. Помню, один наш товарищ <…> полгода писал, что работает в Библиотеке им. Ленина, — пошли в Библиотеку им. Ленина проверять его: где у вас такой-то, сейчас посмотрим, — а он даже не записан в библиотеке. Он куда-то просто уходил. Пиво пил или домой к себе ходил»^[282].

Герой Зиновьева в романе «Жёлтый дом» описывает целую систему, в основе которой, безусловно, богатый личный опыт автора и его сослуживцев: «Методы удирания разделяются на легальные и нелегальные. Первые разделяются на отпросные и вызывные. В случае отпросных методов идёшь к какому-либо начальству и просишь разрешения покинуть институт, обещая потом „отработать“. Поводы вполне уважительные: сверлить зуб, взять ребёнка из детсада, отвезти мать в больницу, сходить в библиотеку, отнести рукопись автору и т. п. В случае вызывных методов делаешь вид, будто тебя требуют в издательство „Наука“, „Мысль“ или „Природа“, в Президиум Академии наук или в Отделение, к директору на квартиру или на дачу и т. п. Можно организовать звонок. Я обычно это делаю сам. Но можно и так. Главное — сыграть при этом спешку и недовольство по поводу вызова. Парторгам и лекторам удобно пользоваться „вызовами“ из райкома, из горкома и общества „Знание“. Нелегальные методы делятся на побеги и уходы. Побеги удобно совершать по чёрной лестнице. Чтобы никто не видел. Для этого достаточно опустить голову и сделать вид, будто идёшь в буфет (он на первом этаже). Главное — стремительность, никаких задержек. Есть шанс, что подумают, будто ты по делу спешишь. Летом удобно выбираться не через дверь, а через окна (я знаю, где это можно делать запросто). Уход совершается открыто, на глазах у всех, по главной лестнице, с таким видом, будто ты — старший сотрудник и доктор. Удобнее всего уходить под прикрытием важных лиц — директора, заместителей, секретаря партбюро, председателя месткома. Ждёшь, когда кто-то из них покидает институт. Присоединяешься, задаёшь какой-нибудь глупый вопрос. Начальство любит отвечать на глупые вопросы! Для посторонних твой уход выглядит так, будто высокое начальство само уводит тебя из института, руководствуясь высшими целями.