Десять лет спустя: «В 1969 году Институт философии АН СССР проводил работу по следующим основным направлениям:
1) Ленинский этап в развитии марксизма (история марксистской философии и ленинский этап её развития; марксистско-ленинская философия в зарубежных странах; критика современной буржуазной философии и социологии).
2) Философские проблемы естественных и общественных наук (философские вопросы современного естествознания; диалектический материализм и логика; методология и теория психологии; методологические проблемы общественных наук; конкретно-социологические исследования).
3) Формирование общественных коммунистических отношений (закономерности развития социалистических общественных отношений и перерастание их в коммунистические).
4) Закономерности развития духовной жизни общества в период перехода к коммунизму (философские проблемы социалистической и коммунистической культуры; проблемы общественной психологии и психологии личности в условиях строительства коммунизма; формирование и утверждение морали коммунистического общества).
5) Марксистско-ленинская эстетика (теория социалистического реализма и теория эстетического воспитания).
6) История философской и общественной мысли и истории мировой культуры (проблемы истории философии и социологии; закономерности культурно-исторического процесса)»[272].
Формулировки из года в год варьируются в пределах перестановки слов и словосочетаний, расстановки знаков препинания и ссылок на текущие партийные документы — постановления ЦК КПСС, решения съездов, пленумов, конференций.
Есть в Москве, считай что в центре, жёлтый дом.
С виду — дом, каких полным-полно окрест.
Но в серёдке разместился в доме том
Мировой и эпохальный мысли трест.
День за днём в него течёт людской поток
Рьяных тружеников трепа и пера
Для просиживанья юбок и порток,
Для движенья в кандидаты, в доктора,
Для речей, для упражненья жадных ртов,
Для разносов и хвастливого вранья,
Для окладов, для занятия постов, —
Собираются сотрудники с ранья.
Чтоб наукам путь исканий освещать,
Чтоб искусствам долг партийный поручить,
Чтоб успехи нашей жизни обобщать,
Чтоб других уму и разуму учить,
Чтоб противников помоями облить,
Чтоб ревизию раскапывать до дна,
Чтоб цитатами планету завалить, —
Заседают в этом доме допоздна[273].
Со дня своего учреждения Институт философии АН СССР располагался в роскошном здании главного дома усадьбы Голицыных в Знаменском переулке в самом центре Москвы. Выстроен он был ещё в середине восемнадцатого века архитектором С. Чевакинским и считался одним из лучших жилых домов того времени. Впоследствии неоднократно перестраивался. Впервые — в 1774 году, под руководством великого М. Казакова. Для самой государыни Екатерины II, отправившейся в Первопрестольную праздновать заключение Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией. Императрица прожила в обновлённом здании, получившем в связи с этим статус дворца, почти год. И даже родила в нём дочь. Внебрачную. От князя Потёмкина. Во время пребывания в Москве Наполеона в доме размешался штаб генерала Армана Луи де Коленкура, что спасло Пречистенский дворец от гибели в огне пожара. В доме Голицыных бывал А. С. Пушкин. По преданию, даже хотел венчаться в домовой церкви князей. С середины девятнадцатого века помещения первого этажа сдавались внаём. Одним из самых знаменитых его жильцов стал драматург А. Н. Островский, проведший здесь последние девять лет своей жизни. Здесь им написаны пьесы «Горячее сердце», «Таланты и поклонники», «Бесприданница». После революции дом надстроили. В нём разместилась Коммунистическая академия. Её преемником и стал Институт философии.
Фасад здания исторически красился в жёлтый цвет. А что такое «жёлтый дом», знал в Советском Союзе каждый школьник. По «Горю от ума». Ему учителя разъясняли, что этот эвфемизм, возникающий в сплетне о сумасшествии Чацкого, означает больницу для умалишённых, «психушку». Мол, в царской России обычно в такой цвет красили подобного рода заведения. Это обстоятельство не могло остаться без внимания институтских острословов.
«На другой день после революции революционные моряки уже ходили по Москве и распределяли купеческие и дворянские особняки, офицерские собрания и английские клубы под институты Академии наук, — издевательски писал Зиновьев в романе „Жёлтый дом“. — Всем институтам отвели голубые, зелёные, красные здания, а гуманитарным почему-то жёлтое. Как только балтийский матрос Железняк (говорят, это был именно он) увидел жёлтый дом около бывшего Храма Христа Спасителя, он ткнул в него маузером (эх, маузер, мечта детства!) и рявкнул: тут!! И добавил уже более уверенно и спокойно: первый этаж, вашу мать, под редакцию журнала „Вопросы идеологии“; второй этаж, вашу мать, под институт истории; третий этаж, вашу мать, под институт экономики; а четвёртый, само собой, под институт идеологии. Точка и ша!»[274]
В пятидесятые годы Институт философии действительно занимал лишь один этаж здания — пятый. Ниже располагались Институт экономики, Институт всеобщей истории, кафедры философии и лаборатории Центрального экономико-математического института.
Дочь Зиновьева, Тамара Александровна, вспоминает: «В образ Института философии моего детства входил пеший путь до него: от Арбатской площади (тогда ещё тесной, не похожей на площадь; вид на кинотеатр „Художественный“, если смотреть от „Праги“, преграждал дом с молочным магазином) — до ГМИИ. Городская среда 50-х запомнилась мне в сером колорите, наподобие картинки телевизора „Рекорд“. <…>
Мы пересекаем Арбатскую площадь, вступаем на Гоголевский бульвар, самой примечательной деталью которого были бронзовые львы под фонарями, фланкирующими памятник. Узкие покатости между их передними лапами до блеска отполированы детской обувью — малыши съезжали там, как с горки. Пару раз съезжала и я, и мы с папой продолжали путь по бульвару, заканчивающемуся аркой вестибюля метро „Кропоткинская“. За ней, через площадь, ещё не испаряется хлорка бассейна „Москва“. Вместо него — забор, за ним (куда мы с папой проникали через вездесущую дырку) — цементная трамбовка да пеньки от железных опор начатого каркаса Дворца Советов (их спилили на танки во время войны). Рассказывали, что сюда, за забор, сваливали людей, подавленных на похоронах Сталина — в незапамятные времена, ещё до моего рождения, поэтому не страшно. А отсюда рукой подать до института.
Входим в его двор, минуя ворота — отдельно стоящее руинированное строение с деревьями наверху. Створки ворот заперты, объект надо обходить слева или справа. И нахальная антифункциональность ворот, и хулиганские деревья (как они ухитрились там вырасти?) представляли собою достойную пролегомену как институту, так и философии: нечто античное, обособленное от реальной действительности и недостойное уважения серьёзных людей»[275].
Младшим научным сотрудникам положено было ходить в институт каждый день и отбывать в нём обязательные рабочие часы от звонка до звонка. Опоздания и ранний уход строго фиксировались и карались. «На лестничной площадке каждое утро тебя неизменно встречает КГБ. КГБ это не Комитет государственной безопасности, а инициалы заведующей отделом кадров института Клавдии Григорьевны Быковой. Она стоит неподалёку от стола, на котором лежат книги прихода-ухода сотрудников, и круглыми всевидящими глазами смотрит сквозь спешащих и заискивающе хихикающих мелких сотрудников. Она ждёт звонка, чтобы забрать книги и унести их к себе в отдел кадров, отделённый от прочего внешнего мира железной дверью с окошечком. После этого она будет ждать робких постукиваний в это окошечко и трепетных извинений по поводу опозданий. И неумолимо требовать объяснительных записок, просмотренных и подписанных заведующими секторами или их заместителями»[276]. В повседневной жизни сотрудников это был один из самых остросюжетных моментов. Особенно тех, кто не слишком был склонен к дисциплине.
