Его диплом по сути своей представлял собой концентрированную программу намеченного им исследования. План-конспект. Его оппонент отчасти был прав, когда говорил, что «слишком общими неразвитыми остаются заявления дипломанта о диалектических абстракциях, о „суждениях сущности“, о единстве анализа и синтеза, индукции и дедукции». Они и не могли быть развиты в объёме дипломной работы. Он и не собирался их в ней развивать. Ему нужно было зафиксировать мысль. Очертить контуры. Его критик и представить себе не мог, что он уже видел перед собой.

Увиденное, однако, ещё предстояло разглядеть. Надо было внимательно и тщательно разобрать, а где-то — реконструировать, а где-то и вовсе — разработать те элементы мыслительной деятельности, которые обеспечивали слаженную и исправную динамику стержневого мыслительного процесса восхождения от абстрактного к конкретному. «Капитал» Маркса как документ исследовательской работы гениального ума содержал богатый материал для анализа, достаточный для многолетней, творчески успешной, социально благополучной академической карьеры — со званиями, степенями и наградами. Но он был молод, и ему этого богатства было мало. Он жаждал большего. Не только того, что есть у Маркса, но и того, что можно на этой основе создать. Ему нужен был свой капитал. Задача не просто амбициозная, но, в присутствии единственного живого «гения эпохи», необыкновенно рискованная. За гранью фола.

Для её решения ему потребовалось три года напряжённой работы и пятьсот три страницы машинописного текста^[219].

Не следует, однако, думать, что все эти три года он сидел за письменным столом не разгибая спины. Или проводил часы в читальном зале библиотеки, выписывая и конспектируя. Или в аспирантских семинарах. Было и это, конечно, но лишь в достаточной и разумной необходимости — перед сдачей экзаменов кандидатского минимума, например (все четыре — на «отлично»^[220]). Способ выработки мысли у него был иной. Да и письменного стола, классического, для академической работы, и рядом тогда не стояло.

Основная содержательная работа шла в нём самом и в непрерывных разговорах со своими молодыми единомышленниками. Ему необычайно повезло, что рядом оказались такие люди, как Борис Грушин, Георгий Щедровицкий, Мераб Мамардашвили, с которыми он мог общаться, находя не только интеллектуальное, но и эмоциональное понимание. «Разницу в возрасте, — рассказывал Борис Грушин, — мы совершенно не ощущали, по всем статьям Саша был мальчишкой, одним из самых молодых среди нас, хулиганом и выпивохой. Тем не менее, мы считали его учителем: он не имел себе равных по мощи конструктивных решений. Работая нещадно, он являл образец совершенно истощающего себя труда и в этом давал пример всем нам — при всей внешней лёгкости, даже несерьёзности своего поведения. Впрочем, мы все тогда были такими»^[221].

Они его любили.

Они его боготворили.

Это льстило самолюбию, укрепляло веру в собственные силы, вдохновляло на творчество. Он и так-то был как бурлящий ключ, а тут, в присутствии восхищённого ожидания учеников, он взмывал фонтаном мысли, покоряя и увлекая за собой.

Смотри, как облаком живым

Фонтан сияющий клубится;

Как пламенеет, как дробится

Его на солнце влажный дым^[222].

Они тянулись за ним. Задавали вопросы. Додумывали. Сами формулировали.

Шло настоящее сотворчество.

«Мы настаивали на содержательно-диалектической логике, основывавшейся на новом прочтении „Капитала“ Маркса, — вспоминал Борис Грушин. — С другой стороны, мы очень иронически относились к собственной деятельности и поэтому называли себя станковистами, по аналогии с описанием подобного „течения“ у Ильфа и Петрова. В „Золотом телёнке“ художники-артельщики писали не маслом, а гайками, фасолью и горохом. Ильф и Петров назвали своих художников диалектическими станковистами. По аллитерации можно провести параллель — мы чувствовали себя „диастанкурами“ — античными Диоскурами»^[223].

Так зародился Московский логический кружок, ядро будущего Московского методологического кружка — ММК.

«До появления „диалектических станковистов“ логика делилась на диалектическую и формальную, — рассказывал Грушин. — Диалектическая была просто болтовнёй, потому что формулы „отрицание отрицания“, „единство и борьба противоположностей“ к науке, с нашей точки зрения, не имели никакого отношения. И в том числе к Гегелю, у которого данная терминология во многом была почерпнута. В ММК речь шла о том, чтобы понять, как происходит процесс мышления в раскрытии предмета, в добывании истины. Формальная логика занималась исчислением высказываний в лучшем случае. Важно было, зная что-то, грамотно это изложить. А мы считали, что это не логика вовсе или так называемая формальная логика, которая никак не затрагивает содержание, не затрагивает процесса получения знания!

Мы же стремились раскрыть приёмы и процессы самого мышления, познания и расчленения вещи. То есть всего того, что Щедровицкий затем блистательно доведёт до конца. Он — единственный из нас, кто создал и сохранил научную школу. Речь шла о том, чтобы раскрыть приёмы и операции мышления, чтобы отнестись к мышлению, как к виду деятельности. Мышление — деятельность, которая располагает своими инструментами и орудиями по расчленению объекта. Щедровицкий первым разделил „объект“ и „предмет“. Имея дело с объектом, исследователь создаёт предмет, то есть отражает объект в виде предметов; один и тот же объект может быть представлен в виде разных предметов. Мы назвали эту логику генетически-содержательной, — содержательной в том смысле, что мы пытались раскрыть содержательные процессы познания, а не формальные»^[224].

Они были тремя мушкетёрами от философии, а он — их д’Артаньян, вечный задира, бесстрашный искатель интеллектуальных приключений и битв. «Для него самое большое удовольствие было лезть на драку, провоцировать», — вспоминал Пятигорский^[225].

Но они не только обсуждали волновавшие их философские проблемы. Их команда и впрямь была маленьким боевым подразделением. Его мальчики, хоть и не воевали на фронте, вполне могли бы летать с ним на штурмовку в одном звене.

Первой их совместной социальной акцией стала поддержка Щедровицкого при защите диплома в 1953 году. Заведующий кафедрой логики Черкесов высказал решительное неприятие его работы и публично заявил, что «провалит» защиту. Речь шла не о плохо подготовленном дипломном проекте, а именно о принципиальном несогласии с высказанными в нём идеями.

«Я отправился домой к Зиновьеву, — вспоминал Щедровицкий, — и попросил его прийти на защиту и выступить. Мы вместе отправились к Грушину. Я дал им экземпляры работы и просил их срочно прочесть с тем, чтобы выступить. Я полагал, что этого вполне достаточно.

Мы обсудили основные принципы декларации по новым исследованиям в логике. Ну и, соответственно, я приготовил текст с защитой принципов моей работы против возможных нападок Черкесова, Алексеева и др. При этом было очень много шуток. Мы впервые сидели втроём на лавочке в университетском маленьком дворике, там, где Герцен и Огарёв, и обсуждали со всевозможными хохмами, как вообще будет идти обсуждение, кто и как должен будет выступать. И составили то, что в литературе называется „сценарий“. Были заготовлены вопросы, которые должны быть заданы возможным оппонентам, расписаны все члены кафедры, распределены роли: кто кого на себя берёт, кто кому будет отвечать, кто и что потом будет говорить… Так примерно час мы играли в эту игру и получали гигантское удовольствие, заготавливая заранее все возможные ходы… <…>

Удачную защиту мы отметили — как это и принято — небольшой пьянкой у меня дома. Это было, наверное, первое испытанное мною ощущение радости от победы в коллективном деле. Хотя борьба-то была в общем смехотворной — мы рассчитывали на более жестокое сопротивление, а по сути дела, ни Зиновьеву, ни Грушину почти не нужно было выступать, и лишь один из них сделал это для проформы, ну просто чтобы отметиться. Но всё равно радость была настоящей: мы вместе задумали и осуществили дело, привели его к удачному, запланированному концу!»^[226]