От тех лет остались лишь осколки, сохранившиеся в памяти друзей. Леонид Греков запомнил, как летом 1948-го во время колхозных работ Зиновьев сочинил на мотив популярной «Песенки фронтовых корреспондентов» свою шуточную песню, в которой был такой куплет:

Нас не ждёт работа

до седьмого пота,

но мы скажем тем, кто упрекнёт:

с наше покидайте,

с наше побросайте,

с наше походите на омет!^[209]

О чём в ней пелось ещё, можно догадаться, если вспомнить слова симоновского оригинала:

Без глотка, товарищ,

Песню не заваришь,

Так давай по маленькой нальём.

Выпьем за писавших,

Выпьем за снимавших,

Выпьем за шагавших под огнём!

Есть, чтоб выпить, повод —

За военный провод,

За У-2, за эмку, за успех и т. д.

Потешаясь в душе над слушателями, с серьёзным видом рассказывал, как летал через линию фронта с деньгами для зарплаты югославским партизанам. Или как однажды подняли их эскадрилью по тревоге. Взлетели. Вдруг из мотора у него дым повалил. Пришлось садиться на запасной аэродром. В бою все экипажи погибли, кроме командира, который подтвердил, что у него загорелся мотор, а то бы расстреляли за дезертирство. А загорелся на самом деле не мотор, а телогрейка, которую он обычно подкладывал на кресло пилота, когда занимался любовью с полковыми подругами прямо в кабине своего штурмовика. Он её обычно прятал под крышку мотора, чтобы всегда была под рукой. Перед полётом вынимал, а тут в спешке забыл. И изучением «Капитала» он тоже начал заниматься ещё во время войны, в свободное от полётов время. Писал по ночам. Особисты, конечно, заинтересовались, что он такое сочиняет. Приходилось прятать рукопись в бомболюках. Однажды случайно сбросил её на немцев вместе с бомбами.

На самом деле «Капитал» привлёк его пристальное внимание только на третьем курсе, когда он основательно обратился к его тексту в ходе подготовки к занятиям по политэкономии. Его поразило не столько собственно политэкономическое содержание, сколько жёсткость и разработанность логической конструкции Маркса. Он попробовал формализовать логическую структуру «Капитала» и увидел, что эта операция позволяет получить нетривиальное понимание диалектики и логики. Неожиданно открылись совершенно новые перспективы работы. До него никто по этому полю ещё не ходил. Никому не приходило в голову рассматривать «Капитал» как текст, построенный по особым законам, как отражение мыслительной деятельности выдающегося учёного-аналитика. Для всех «Капитал» был главным образом фундаментальным исследованием законов капитализма. Его структура, интеллектуальные технологии Маркса оставались в стороне. Он понял, что это может стать предметом специального исследования. Более того — началом новой науки, которую он может создать.

Он сразу увидел её целиком. Многомерную, сложную, динамически развивающуюся. «Я решил построить такую науку, которая бы охватила все проблемы логики, теории познания, онтологии, методологии науки, диалектики и ряда других наук, имевших дело с общими проблемами языка и познания. Но охватила бы не в качестве различных разделов, объединённых под одним названием и под одной обложкой, а в качестве единого объекта исследования»^[210].

Это было как откровение. Масштабы предстоящей работы потрясали и завораживали. Было ясно, что на детальную, тщательную разработку и описание уйдёт не один год. Возможно, вся жизнь. Но на это и жизни не жалко. Ведь с этим знанием человечество вступит в новую фазу своего существования! Он даст людям универсальный инструмент познания! Свершив это, можно будет умереть спокойно.

Он чувствовал, что ухватил Бога за бороду. Похитил (ну, почти) огонь.

Он понял, что нашёл свою судьбу. «Как назвать эту науку, было для меня делом второстепенным»^[211].

И ещё он понял, что он — гений.

Он всегда ощущал свою исключительность, но до сих пор не мог определить содержательную сторону этого состояния, понять, в чём именно смысл его прихода в этот мир. Да, он был на голову умнее всех сверстников. Да, умел анализировать и глядеть на вещи с необычной точки зрения. Но зачем? Для чего? И вот теперь всё стало ясно. Пришло прозрение. До этого времени он был лишь как совершенный, искусно спроектированный и отлаженный мотор. На испытаниях он показывал прекрасные результаты. Им восхищались. Им любовались. Ему аплодировали. Но он оставался выставочным образцом. И вдруг его как бы поместили в двигатель. Предстояла большая работа. Специально для него предназначенная.

Он был исключительным.

Он стал уникальным.

Началось его личное восхождение от абстрактного к конкретному.

И сразу навалилось чувство колоссальной ответственности. Он поменял образ жизни. Начал следить за здоровьем и питанием. Разработал свою систему утренней зарядки. При возможности занимался спортом. Даже по улице стал ходить строго посередине тротуара, чтобы, с одной стороны, ничего не упало на голову, а с другой — не сбила случайно выехавшая машина. Газет не читал, чтобы не засорять мозг. По тем же соображениям не слушал радио. При первой возможности снял жильё, так как на Большой Спасской сосредоточиться было невозможно.

Всё время он теперь посвящал разбору мыслительных конструкций «Капитала». К анализу буржуазных экономических отношений Маркс применил разработанный Гегелем логический метод восхождения от абстрактного к конкретному, где под абстрактным понималось некое специально суженное, обобщённое, одностороннее представление о предмете, выделенная для определённых аналитических целей его черта, качество, свойство, функция. Конкретным же считалось максимально полное знание о нём, со всем комплексом его абстрактных свойств в их индивидуальном взаимоотношении. Использование Марксом метода восхождения от абстрактного к конкретному для советских философов было хрестоматийной истиной. В конечной инстанции. Для Зиновьева она стала отправной точкой исследования. «Капитал» Маркса оказался трамплином, оттолкнувшись от которого Зиновьев впоследствии создал свою комплексную логику. Как говорил Мамардашвили, «Зиновьев мог заниматься содержательной логикой на материале „Капитала“, а мог и без него. „Капитал“ был просто полигоном, и Зиновьева интересовала не политэкономическая и не политическая сторона труда Маркса, а образец чисто мыслительной работы, стиля, в котором, нам казалось, отпечатался сдвиг к какому-то новому типу мышления»^[212].

На четвёртом курсе процесс восхождения от абстрактного к конкретному стал темой его курсовой работы, которая позже была развита в дипломе и, далее, в кандидатской диссертации. Диплом назывался «Процесс „восхождения от абстрактного к конкретному“ в „Капитале“ Маркса». Руководил работой молодой преподаватель кафедры логики, сам недавний выпускник философского факультета, только-только защитивший кандидатскую диссертацию, Митрофан Николаевич Алексеев. Энтузиаст «диалектической логики» — нового и модного в то время термина, освященного авторитетом Ленина, который, вслед за Энгельсом, несколько раз употребил его в своих трудах, — он видел своей задачей разработку этого понятия. Термин «диалектическая логика» был практически пуст. Скорее это было ещё только словосочетание. Его можно было наполнить неким содержанием. Лакомый кусок для исследователя. Он принесёт Алексееву докторскую степень, профессорство и место заведующего кафедрой логики в МГУ. Алексеев придерживался идеи, что диалектическая логика — это классическая формальная логика, прошедшая горнило диалектики и обретшая новое качество. Вместе с её другими сторонниками он полагал необходимым обнаружить и показать в классических понятиях, умозаключениях, суждениях их развитие и внутренние противоречия. Иными словами, дать диалектическую интерпретацию формальной логики. По сути дела, эта была идеологически эффектная, но совершенно бесплодная работа.