В „Ломоносовке“ нас ждёт экономист Степан. Он фронтовик, прошёл огни и воды. Три ранения. Куча орденов. Нервы железные, закалённые. Но и он не может выдержать, когда профессор Токмолаев в сотый раз начинает жевать высоты марксистской экономической мысли: одна сапог равен два булка… Степан на четвереньках выползает из аудитории, послав на… старосту, парторга, комсорга и всех прочих. Ему можно, он — ветеран, золотой фонд университета»^[194].

Философский факультет готовил преподавателей средних школ, техникумов, вузов и работников научно-исследовательских учреждений. В его составе было три отделения: философское, психологическое, логики и шесть кафедр: диалектического и исторического материализма, истории русской философии, истории западноевропейской философии, психологии, логики и педагогики. Согласно учебному плану, на всех отделениях читались курсы основ марксизма-ленинизма, диалектический и исторический материализм, политическая экономия, история философии (русской, античной, средневековой, новой и новейшей), логика, психология и языкознание. На философском отделении кроме того изучались спецкурсы по истории социологических учений, история логики, теория и история эстетики, латинский, греческий языки, основы современной математики, физики, биологии.

В зачётке Зиновьева — в основном отличные отметки. С его памятью, интеллектуальным азартом и умением структурировать и излагать информацию освоение программных предметов не составляло для него большого труда. Он быстро уловил алгоритм построения марксистских текстов, вполне прямолинейных и предсказуемых, и при необходимости мог легко реконструировать любой из них, только пробежав глазами. Он не зубрил билеты — главный метод студенческой подготовки к экзаменам. Он строил свои ответы, опираясь на знание предмета и логику. Он говорил осознанно, свободно, без начётничества, и это подкупало экзаменаторов. Бывший в ту пору заместителем декана по учебной работе А. Косичев вспоминает: «Это был талантливый студент, одновременно мягкий, вежливый, уважающий оппонентов, но твердокаменно непоколебимый в защите своих убеждений»^[195].

Об уровне и качестве полученных на занятиях знаний Зиновьев вспоминал с большой иронией: «Мы знали, что такое материя и сознание, производительные силы и производственные отношения, базис и надстройка. Уже после второй лекции маразматика Бугаева мы знали, что мы на голову выше всех предшественников, включая Аристотеля, Канта и Гегеля. И даже наших соотечественников Герцена и Чернышевского, которые вплотную подошли к…, но остановились перед… А мы перешли и не остановились.

И хотя нам об этом говорил косноязычный маразматик Бугаев, нам это льстило, мы этому охотно верили. И отправлялись в ближайшую забегаловку, переполненные величайшей мудростью и беспредельно обрадованные необычайной лёгкостью её приобретения»^[196].

На самом деле педагоги в массе своей были опытными и знающими преподавателями. Многие — заслуженные профессора и даже академики, настоящие учёные, а не только партийные пустозвоны (таких тоже хватало). Специализированные курсы читали лучшие в своей области специалисты. Умный студент мог многое из них усвоить. И Зиновьев ничего дельного мимо себя не пропустил. Другое дело, что каких-то особенно любимых или по-доброму запомнившихся на всю жизнь личностей среди них для него не оказалось.

Исключение — Валентин Фердинандович Асмус. Ему шёл тогда шестой десяток. Нервный, худой, всегда в чёрном, он был несомненным мэтром. Автор многих трудов по истории философии и эстетике, лауреат Сталинской премии, создатель новейшего — 1947 года выпуска — учебника по логике. У него было международное признание. Его ценили интеллектуалы. Дружил с Пастернаком. Власти то ополчались на него, то благоволили.

Рассказывали, будто бы как-то раз, в 1946 году, чуть не в полночь, в дверь квартиры Асмуса раздался звонок. Входят военные: «Товарищ Асмус?» — «Да». — «Следуйте за нами». Дело известное — арест! Надел пальто, поехали. Долго везли куда-то, наконец: «Выходите!» Какое-то здание. Длинный коридор. Идут. Открываются двери. Перед ним большой зал и там — Политбюро в полном составе, весь Совет министров. Сталин из стороны в сторону прохаживается. Говорит ему: «Товарищ Асмус, расскажите товарищам, что такое логика». Что делать, пришлось прочесть лекцию о предмете логики. Закончил. Сталин обращается к собравшимся: «Вы поняли, что такое логика? Преподавать логику в средней школе! Доброй ночи, товарищ Асмус». На следующий день логику ввели в школьную программу^[197].

Яркого молодого человека он отметил сразу и впоследствии неоднократно поддерживал, высоко оценивая его научные достижения. Они были близки по духу: «Мой учитель проф. В. Ф. Асмус когда-то говорил, что основу научного творчества образует именно удивление», — сочувственно вспоминал Зиновьев в одном частном письме^[198]. В 1962 году Асмус был вторым оппонентом на защите докторской диссертации Зиновьева^[199]. Их тёплые дружественные отношения сохранялись неизменными до самой смерти Асмуса.

Асмус — исключение. Прочие — предмет бесчисленных карикатур и насмешек. Тот же Толмачёв, чьи лекции больше напоминали митинг. Или Белецкий, который, объясняя, что такое объективная истина, подходил к окну и, указывая на видневшуюся из него Кремлёвскую стену, поучительно восклицал: «Вот что такое объективная истина!»

Собирательную карикатуру на лекторов философских дисциплин и отношение к ним студентов Зиновьев создаст в романе «Жёлтый дом»: «На первой же лекции я стал подсчитывать число грамматических ошибок, допускаемых лектором. За полчаса я их насчитал более ста. И был потрясён этим. Сказал о своём открытии хорошенькой соседке. Она удивилась: неужели я слушаю этого косноязычного идиота?! И предложила сыграть в „морской бой“ или в „балду“. Но я отказался. Я уже был захвачен своим исследованием и с методичностью метронома отсчитывал языковые ошибки лектора. Дамарксисьсський пиридавой филасофия, мямлил лектор… Сто семьдесят пять, сто семьдесят шесть, отсчитывал я… Чьчитал, что материя… Сто семьдесят семь, сто семьдесят восемь… Материя они понимал, конешна, неправильна, агранична… Двести тридцать три, двести тридцать… Русские ривалюцианеры-димакраты падашёл вплотную… Триста сорок, триста сорок один… Я уже не успевал отсчитывать. Соседка, заинтересовавшись моими подсчётами, посоветовала молча ставить палочки на бумаге. Через неделю мы уже с полной очевидностью установили, что самый грамотный лектор по философским дисциплинам делает за полчаса не менее ста ошибок. Я так набил руку на этом деле, что уже по первой фразе мог точно предсказать число ошибок, которые сделает лектор. Потом я обнаглел и уже по одному только способу, каким лектор закатывает глаза и разевает пасть для первой фразы, мог делать безошибочные предсказания. Весь наш курс заразился моими расчётами. И если бы не вмешалось сначала комсомольское, а затем партийное бюро, мы смогли бы развить новую науку — идеологологию или, лучше сказать, идиотологию»^[200].

Студент Зиновьев был неистощим на выдумки и интеллектуальные проказы.

«Однажды мы объявили конкурс портфелей преподавателей университета. Сами преподаватели об этом и не подозревали. Это мы потешались между собой. Конкурс шёл как по внешнему виду портфелей, так и по содержимому. Первую премию мы присудили портфелю одного доцента нашего факультета. С внешней стороны это был гигантский сундук, изодранный до такой степени, что если бы доцент выбросил портфель на помойку, то даже старьёвщики не позарились бы на него. А по содержимому он превзошёл все наши предположения. В нём рядом с грязным бельём лежал общипанный тридцатикопеечный батон хлеба и „Материализм и эмпириокритицизм“ Ленина. Потом мы устроили конкурс женских задов. На сей раз в жюри вошло около пятидесяти человек с разных факультетов. Было обследовано около тысячи задов. Победу одержал… да, одержал, а не одержала… преподаватель эстетики с филологического факультета, работавший по совместительству также и в консерватории, который впоследствии оказался гомосексуалистом и был осуждён на пять лет. По этому поводу у нас возникла острая дискуссия — предшественница нынешних дискуссий о правах человека»^[201].