В «Повести о предательстве» Зиновьев предпринял первую попытку системного описания предательства как социального феномена, хотя и не был до конца удовлетворён тем, что получилось. Через некоторое время (это отдельная история) повесть пришлось уничтожить. Частично он восстановит её в романе «Нашей юности полёт», включив в состав многоуровневого художественно-социологического исследования феномена предательства.

Рукопись повести — единственный трофей, который он привезёт с войны.

В полку Зиновьев пробыл до последнего дня его существования.

30 мая 1946 года приказом командира полка по личному составу № 94 гвардии младший лейтенант А. А. Зиновьев на основании плана перемещения офицерского состава 110-го гв. ШАВП, утверждённого командующим 2-й Воздушной армией от 29 мая 1946 года, откомандировывался «в резерв» с 1 июня 1946 года^[176].

31 мая 1946 года приказом по полку № 78 в соответствии с директивой Генерального штаба Вооружённых сил Союза ССР № ОРГ/1/98 от 5.5.1946 года, приказом 2-й Воздушной армии № 0010 от 13.5.1946 года и 1-го Гвардейского штурмового авиационного корпуса № 0050 от 14.5.1946 года 110-й Гвардейский штурмовой авиационный висленский ордена Александра Невского полк считался расформированным^[177].

Зиновьев прослужил пять лет и десять месяцев. С ноября 1940-го по июнь 1946 года. Все годы войны. Он встретил её на западных рубежах и завершил в боях за Прагу. Но так сложилось, что в действующей армии он был только полтора месяца. В воздухе во время боевых вылетов Зиновьев провёл 20 часов. Непосредственно в боевых действиях — 158 минут. Такое впечатление, что Судьба, дав ему испытать и лично пережить ключевые моменты воинской и военной службы, сознательно ограничила его участие в зоне активных событий. Берегла для иных целей. Видела иной его миссию.

Армия дала Зиновьеву богатый материал для изучения социальных отношений. Идя в неё, он, конечно, менее всего думал о социологии. Он искал спасения. Но неожиданно он получил уникальную возможность наблюдать за процессами социальной динамики в их специфической, утрированной обстоятельствами, иногда почти карикатурной и потому наиболее явной и характерной форме. Их однообразие и повторяемость, наблюдаемые годами, позволили ему лучше разглядеть структуру и механизм целого ряда первичных социальных объединений.

Как известно, проведение социальных экспериментов — дело сложное, затратное и не всегда эффективное. Искусственно создаваемые условия неизбежно ущербны, вынужденно ограниченны. Они не адекватны живой жизни, и потому их результаты истинны лишь частично, а иногда даже ошибочны или умышленно искажены. Ему же Судьба предоставила грандиозную социальную лабораторию. Бесплатно. Безгранично. Нужно было лишь об этом догадаться. По счастью, он был сметлив. И у него уже был некоторый опыт абстрагирования — опыт выживания крестьянского мальчика в большом городе. Он умел смотреть и обдумывать увиденное. Его это увлекало. Он не упустил свой шанс на эксперимент.

Именно в эти годы сформировался его приоритетный интерес к социологическому, а не психологическому аспекту человеческого индивидуума. Весь армейский быт, с первых дней службы, подсказывал это. Армейская форма, унифицированная во всех своих деталях, превращала разношёрстных призывников в однообразных бойцов. Под пилоткой и гимнастёркой всё личное становилось безличным. Всё частное — общим. Конкретное — абстрактным. Стирались черты лиц — оставались только глаза, носы, рты, уши. Исчезали фигуры — сохранялись головы, торсы, руки, ноги. Походка превращалась в шаг. Физподготовка и одинаковое питание исправляли особенности физиологии. Политзанятия — мозги. Всё это облегчало работу невольного исследователя, бывшего одновременно и участником эксперимента.

За годы армейской службы он сменил несколько коллективов. Он повстречал сотни людей, разных по своему происхождению, образованию и культуре. И он видел: кем бы они ни были, в определённых условиях они, не задумываясь, без подсказки и руководства, вели себя одинаково. Оказавшись вместе и принужденные жить общей жизнью, они организовывали её одним и тем же образом. Именно здесь, в армии, он особенно отчётливо осознал значимость социальных отношений, их силу и влияние на личность и историю. Много позже, осмысляя свою жизнь, Зиновьев напишет: «Годы армии и войны не пропали для меня даром. Они стали для меня фактической школой (если ещё не университетом) будущей философской, социологической и литературной деятельности»^[178].

Ещё три недели его не отпускали. Только 23 июня он наконец-то был уволен из рядов Красной армии: «за невозможностью использования, ввиду сокращения штатов»^[179]. Поступая в полк, он, по сложившейся привычке заметать след, в качестве домашнего адреса указал Пахтино, к тому времени, как он уже знал, не существовавшее. Его призывные документы давно затерялись. И вот теперь его зачислили на учёт в Чухломской райвоенкомат! Ну что ж, мать он давно не видел. Есть повод съездить на родину. С припиской надо как-то решать вопрос. Без взятки наверняка не обойтись, но иначе путь в университет закрыт.

В Москве он начинает энергично действовать. Вновь прописался на Большой Спасской. Разузнал про учёбу. Оказалось, что как фронтовик, начавший своё обучение в МИФЛИ до войны, имеет право без экзаменов восстановиться на философский факультет МГУ (в состав которого в 1941-м влился МИФЛИ). В архиве МГУ взял соответствующую справку. Вместе с заявлением и краткой автобиографией сдал всё в канцелярию. Переговорив с отцом и братьями, в Чухлому поехал не только для того, чтобы сняться с учёта, но и забрать в Москву мать и живших с ней младших детей — Владимира и Антонину. Решили, что вместе выживать будет легче. Спокойнее друг за друга.

Поездка вызвала противоречивые чувства. От станции Антропово почти двадцать километров он привычно прошагал пешком. Праздничная зелень лета, трудовое оживление природы, могучий, щедрый, исполненный внутренней жизни лес, звенящие деловитым гулом насекомых поля, дорога, памятная с детства, сама подгоняющая ногу, наполняли радостью и счастьем. Но уже первые встреченные по пути деревни настораживали неустроенностью и запустением. А разорённое Пахтино и вовсе вызвало горечь и гнев. Спасибо, мудрая мать, как всегда, нашла простой и верный тон общения. Без жалоб, без ненужных обид. Спокойный. Сердечный. Она видела своего любимца Сашу живым и светло радовалась. Здоровым, красивым, решительным. С Красной Звездой на гимнастёрке. Не зря она все эти годы молила Бога. Бог милостив! За пару дней уладив формальности, они скоро собрались и, попрощавшись с соседями, без долгих проводов, не оглядываясь, покинули чухломскую землю навсегда. Здесь их жизнь была прожита до дна.

Теперь их в подвале на Большой Спасской собралось семь человек: отец, мать, сестра Анна с мужем, Володя, Тоня и он сам. Семь я. Вскоре из армии демобилизовался Николай — восьмым!

После относительно отлаженного армейского быта, пусть сурового и не больно разнообразного, но всё же определённого, когда вопросы еды, обмундирования, гигиены были регламентированы соответствующими нормами, за соблюдением которых ответственность несли специальные интендантские службы, после этой специфической беззаботности в мирной жизни предстояло вновь впрягаться в ярмо повседневности. Искать заработок. Решать квартирный вопрос. Социализироваться.

Попытался устроиться в гражданскую авиацию, но через неделю понял, что совмещать полёты с учёбой — нереально. А на стипендию не прожить. Пришлось искать разовые заработки. Чем только не промышлял в студенческие годы! И вагоны разгружал, и ямы под деревья копал, и ночным сторожем был, и кровь сдавал, и хлебом, добытым по липовым карточкам, спекулировал! А как-то поучаствовал в массовке на съёмках фильма «Сказание о земле Сибирской» — в полосатом халате с деревянным мечом изображал азиата в эпизоде битвы казаков Ермака с войском царя Кучума. Позже, на старших курсах, появилась возможность преподавать в школе логику. Был почасовиком, что позволяло работать сразу в нескольких местах. Выживал, как мог.