«У некоторых лиц вызвали интерес продажи Советским правительством хлеба Франции. В беседе с товарищами сержант Серухин 154 гв. ШАП заявил: „По-моему напрасно продали хлеб Франции. Сначала надо бы у себя количество хлеба увеличить, а продать можно было бы позже. Запасы у нас небольшие, об этом и правительство говорит, а всё же продали“. Несколько в иной форме это же настроение высказано мастером по электрооборудованию 110 гв. ШАВП Сергеевым, б. п., в кругу товарищей Сергеев говорит: „Смотрите, австрийцы живут культурно, работают мало, имеют хорошие квартиры, а у нас колхозники живут в землянках, хлеба в достатке не имеют, а во Францию продали 500 тонн“ <…> В этом же 110 гв. ШАВП гв. старший сержант Емелин, член ВЛКСМ, в беседе с товарищами заявил, что в Советском Союзе только начальство живёт хорошо, а остальной народ — плохо, нет заботы о человеке, только в газетах пишут об этой заботе. Колхозникам ничего не дают, а работать заставляют много, единоличное, мол де, хозяйство было лучше»^[174].

Зиновьев тоже томился бессмысленностью службы. Подавал рапорты на увольнение, но получал отказ. Месяц проходил за месяцем, наступил 1946 год, а он всё ещё тянул лямку в полку. Тем временем десятками демобилизовывали наземный состав. Это раздражало и злило. Хотелось успеть вернуться к началу учебного года, попробовать продолжить университетский курс. Его новый опыт, наблюдения, мысли требовали оформления. Как никогда прежде, он чувствовал необходимость овладеть инструментом понимания. Если нужно — изготовить его самому. Для этого требовалась профессиональная подготовка.

Война сильно изменила его. Теперь он держался уверенно и дерзко. Даже позволял себе идейное фрондёрство. Всё тот же Черников, возмущаясь пренебрежением политзанятиями, доносил: «Имеют место недостатки в учёбе, главным образом, которые сводятся к несерьёзному отношению к занятиям отдельных офицеров, таких как лётчик 110 гв. ШАВП Зиновьев, чл. ВЛКСМ, который занимается плохо, считает занятия второстепенным делом и халатно к ним относится»^[175]. Ну не считать же ему эту пустозвонную, набитую газетными штампами и малограмотными фразами белиберду достойной внимания! Даже смеяться над ней уже скучно и неинтересно.

Он решает попробовать написать что-нибудь серьёзное и значительное. Хотя бы так, в образах и событиях, зафиксировать пережитое и передуманное. Пусть пока без масштабных выводов и обобщений, но всё же цельно. С деталями и подробностями. Это должна быть настоящая правда, а не лубок вроде тех бесчисленных «книжек для бойца», которыми наполнены политотдельские библиотечки и «красные уголки» и которые негодны даже для закруток, не то что для чтения. Про подвиги и геройство пишут те, кто на войне по-настоящему не был, кто видел её только со стороны, в журналистских командировках, а то и вовсе — с чужих и недостоверных слов. Пишут для тех, кто никогда на войне не был, не видел её даже со стороны, кто готов поверить в любую патриотическую небылицу, лишь бы враг был разбит, а победа была за нами. Подвиг — приступ безумия, отчаяния и тоски. Ему нет места в жизни. Он — из другого измерения. А война — это жизнь, во всей своей полноте и неприглядности. Во всей полноте своей неприглядности. Вот об этом и надо писать. О подвигах пусть пишут газеты.

Его юность была оборвана предательством. Его спровоцировали институтские товарищи, подло подтолкнув на то бессмысленное и гибельное выступление. На него донесли бывшие одноклассники. Свои деревенские, что-то заподозрив, поспешили стукнуть в город. Да и в армии — всё время под прицелом чьих-то озабоченных глаз, настороженных ушей, чутких носов. Органов.

Предательство — ключевое слово эпохи. Повсюду доносительство и надзор. Занятие занимательное и, как оказалось, выгодное. Стыдное не более, чем любой другой грех человеческий. И столь же сладкое. Люди предаются ему с лёгкостью и воодушевлением. Отдаются всем сердцем. И потом — как иначе углядеть за порядком в такой гигантской стране? В нашей стране? Власть у нас — народная, так что кому ещё её блюсти, как не народу, то есть — нам! Донос есть одна из форм проявления народовластия! Подлинного, сущностного, неформального. Живого. Это не шутки. Тут — дело. Так и на папках НКВД, куда складывают доносы, пишут: «Дело». А в НКВД знают, что писать. Общенародное дело.

Он припомнил, как в начале службы, по дороге на Дальний Восток, трясясь сутками в холодном вагоне, он сдружился с интеллигентным мальчиком с поэтической фамилией, начитанным и мыслящим, как держались они вместе во время карантина, как вместе выживали на учениях и смотрах. И не было закадычнее друзей.

Им было интересно разговаривать, благо общих тем достаточно — книги, искусство, кино. Конечно, говорили и о жизни. Они доверяли друг другу абсолютно. Делились мыслями о происходящем, о будущем. Как-то он проговорился рассказать другу историю своих бед.

Через какое-то время его вызвали в Особый отдел и попросили написать автобиографию, подозрительно пристально расспрашивая о причинах, побудивших его оставить институт, пойти добровольно в армию, о выходе из комсомола. Насочинял, отписался, но если бы не скорая война и предвещавшие её реорганизации и перемещения, ещё неизвестно, какими бы оказались последствия той дружбы.

Почему этот симпатичный, воспитанный мальчик так поступил? Зачем? Он ведь ничего плохого лично ему не сделал. Напротив, всегда старался помочь, поддержать. Какова природа предательства? Каковы её истоки? Тут одной психологией не обойтись. Пошло. Да и ничего не проясняет. Напротив, запутывает, уводит в дебри иррационального. Надо искать в очевидном. Истина всегда открыта.

Предательство — не единоличный акт, а результат совместных действий. Если бы не было тех, кому доносить, не было бы и доносчиков. Вот в чём дело. Нужно показать механизм взаимодействия интересов, выстроить систему, порядок. И главный в этой системе — не предатель. Предателей миллионы. Они — побочный продукт. Главный тот, кто заказывает музыку.

Свою повесть Зиновьев выстраивает вокруг образа полкового особиста. Это даёт ему возможность представить широкую панораму осведомительской деятельности, описать типы и функции доносов, их тематику и объекты. Всё это иллюстрируется примерами, историями, анекдотами. Его повесть — месть предательству. Его месть — правда. И пусть ему ещё не всё удаётся с точки зрения литературной формы, явно устаревшей для такого материала, он определился с методом. Его художественное кредо — беспощадность!

Он отдаёт отчёт, насколько рискован замысел и какие могут быть последствия, если рукопись попадёт в чужие руки, но тема — жжёт. Не отпускает. Она слишком больно далась ему, чтобы отказаться. И ещё, он чувствует, что ухватил что-то существенно важное в характеристике того общества, которое сложилось в СССР, в котором он вырос и в котором предстоит жить. Предательство как-то связано с самой природой советского общества. Нет, само по себе оно, конечно, не является его сутью. Да и предатели были во все времена и во всех странах. Евангельская истина! Но те масштабы, которых достигло предательство в социальной практике советских людей, заставляют взглянуть на него как на феномен, специфически присущий именно такому типу их объединения. Проще говоря, социализму. И даже — что кривить душой! — коммунизму.

Предательство как социальный феномен реального коммунизма станет одной из главных тем будущих романов Зиновьева. Его герои не мыслят себя без этого. Они непрерывно, усердно, настойчиво, красноречиво, с выдумкой и фантазией, преодолевая страх и тошноту, мучительно, изнемогая и корчась, пишут друг на друга доносы. Без роздыха. Наперегонки. Писание доносов для них — почти физиологическая потребность. Как еда, сон, испражнение, секс. Для них это так естественно, что никто уже и не обращает внимания. Что естественно, то не безобразно. Выпил лишку пива — пошёл под кустик, отлил. Поболтал в компании от души — стукнул куда надо.