Но длань незримо-роковая,

Твой луч упорный преломляя,

Свергает в брызгах с высоты…

Ему определили три месяца. И хотя физические силы уходили стремительно, слабели мышцы, утомлялось внимание, угасал голос, хотя боль нарастала и порой становилась нестерпимой, он в эти три месяца дал десяток интервью, написал-продиктовал несколько статей, до последнего часа редактировал «Фактор понимания».

Он не боялся смерти. Бессмысленно бояться неизбежного.

Он не думал о ней.

Неинтересно!

Он оставался верен своему принципу: «Живи!»

И думал о Жизни.

О дочерях. Об Ольге. О России.

О Европе. О мире.

О Человеке.

«В последние недели он носил плотную шерстяную шапочку, — вспоминает М. Кантор, — облегавшую голову, предохранявшую хоть немного от звуков — даже не особенно громкие звуки отзывались болью. Держался до самого последнего дня потрясающе, как, впрочем, и всегда держался. <…> За неделю до смерти мы сидели в его московской квартире — отец (Карл Кантор. — П. Ф.), Зиновьев, его жена Оля и я; говорили не о нём и не о болезни, говорили о том, что ещё надо сделать. Зиновьев посоветовал мне написать холст — изобразить собачью могилу, яму, вырытую на свалке, куда сбрасывают дохлых собак. Это будет потрясающая картина, сказал он. Братская могила дворняг. Символ России.

Это кто-то ему рассказал, что так обходятся с дохлыми псами; на самом деле их сжигают, облив бензином. Но картину он увидел, словно картина уже была написана, и несколько раз настойчиво провёл руками в воздухе — он любил рисовать. Если бы ему пришло в голову стать не писателем, но художником, он бы несомненно им стал.

В последнем разговоре Зиновьев обозначил актуальной проблемой дегуманизацию европейской культуры. Говорил, что сегодня надо бороться за возрождение европейского гуманизма. Считал, что единственный шанс спасти Россию — возродить европейский гуманизм, забытый Западом»^[835].

Об этом он спешил сказать на исходе своих дней. Об этом писал в эссе «Что мы теряем», которое прочли читатели «Литературной газеты» 10 марта 2006 года. В нём Зиновьев говорит с предельной всеотзывчивостью настоящего русского человека, о котором пророчествовал Достоевский в «Пушкинской речи», чьё назначение «стать братом всех людей, всечеловеком»^[836], для которого «Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретённая, а силой братского стремления нашего к воссоединению людей»^[837]:

«Когда я жил на Западе (1978–1999 годы), это, по всей вероятности, были самые цветущие годы жизни Западной Европы вообще. Хочу обратить внимание читателя на то, что многие представители моего поколения вырастали в Советском Союзе, но в неизмеримо большей степени как люди западноевропейские, а не национально русские, — я в этом отношении ушёл дальше многих других. <…>

Для моего поколения свет разума приходил именно из Западной Европы и лишь постольку и в той мере, в какой он шёл благодаря влиянию западноевропейской цивилизации на Россию. Дефекты Запада мне были всегда видны и известны. Но для меня Западная Европа (Запад в строгом смысле слова!) не сводилась к капитализму, к частной собственности, к рынку, к наживе. Это было нечто более обширное и ёмкое, более значительное. Это был Ренессанс, Данте, Кампанелла, Микеланджело, Рафаэль, Шекспир, Рабле, Томас Мор, Роберт Оуэн, Монтень, Сервантес, Гёте, Бетховен, Моцарт, Чайковский, Менделеев, Толстой… Зачем перечислять сотни великих имён, создававших величайшую и, может быть, последнюю цивилизацию в истории бытия?

Сегодня западноевропейская цивилизация находится в серьёзной опасности. В чём именно заключается эта опасность?

Она (цивилизация) охватывает все аспекты человеческого бытия. Её остатки надо беречь как зеницу ока. Но складывается такое впечатление, что западноевропейский мир почти без боя сдаёт все величайшие завоевания своей цивилизации, подобно тому, как русские позорнейшим образом без единого выстрела сдали все высшие завоевания своей истории. Пример русских оказался заразительным, он обрушился на мир как внезапная и нелепая эпидемия. Нет, не эпидемия, а скорее, пандемия феноменальной глупости, трусости, подлости, предательства, гадливой слизи. Если погибнет то, что составляет дух и содержание западноевропейской цивилизации, на планете может наступить цивилизационный мрак. Главное — не надо её разжижать, разводнять, мельчить, разменивать на пустяки. Другая такая цивилизация может вообще больше не появиться»^[838].

Свой последний текст он продиктовал 3 мая 2006 года:

«ИСТИННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ВЕЩЕЙ

Мы здесь — не в положении апологетов или критиков, а в положении исследователей. Нам желательно знать истинное положение вещей. Что бы ни происходило в мире, нам приходится иметь дело с неумолимой реальностью. И она даёт о себе знать. И будет ещё долго фигурировать в истории человечества в качестве действующего её фактора. Если действующая масса людей как-то живёт и совершает бесчисленные поступки, она всё-таки живёт, занимает жизненное пространство, а порою она даже может производить события, вызывающие у людей интерес и даже уважение.

Дело тут не в том, что Россия, как говорят, ещё жива, а в том, как именно она жива, в каком качестве живёт и что ещё можно от неё ожидать. Может быть, именно теперь нужно проявить к ней более серьёзную бдительность и осторожность. В её крахе может ещё сработать опасность более глубокая, чем принято думать. Кроме того, сам западноевропейский мир сейчас находится в состоянии, далёком от того, чтобы жить спокойно и не опасаться за его будущее. Это время спокойствия уже ушло.

При рассмотрении событий русской сегодняшней истории надо чётко разделять два следующих аспекта: аспект, который часто называют виртуальным, и аспект, который я называю субстанциальным. Под виртуальным часто имеют в виду нечто лишь воображаемое, а не существующее реально. Я ввожу термин „кажущность“, обозначающий вполне реальные явления, а не только воображаемые. Слово „кажущность“ — аналог комплекса понятий, таких, например, как театральность, имитационность, показуха, введение в заведомое заблуждение, смещение внимания, раздувание пустяков, замалчивание важного и т. д. В современной русской жизни этот кажущностный аспект играет гораздо более важное значение, чем аспект субстанциальный, в котором делаются какие-то более или менее реальные дела (что-то строят, приобретают, улучшают — бывает и такое!).

Кажущность в России приобрела настолько доминирующее значение, что стала фактически главным компонентом её социального бытия. В реальности имеет место такая мешанина событий, что люди просто утратили способность различения субстанциального и имитационного, показного, бутафорского бытия. Можно с полным правом констатировать без всяких преувеличений почти тотальное умопомешательство больших масс активно действующих (изображающих действия) россиян.

Одним из показателей этого является такой фактор, как элементарный подсчёт действий людей на уровне системы власти, которым (действиям) можно хоть в какой-то мере доверять. Я думаю, что процент таких действий не превышает единицы. И это — в человеческом объединении двадцать первого века человечества! Само понятие доверия потеряло всякий разумный смысл.

Когда иногда приходится слышать о каком-то надёжном деловом партнёрстве, то на самом деле имеет место нечто качественно иное, лишь внешне похожее на деловое партнёрство. Это — явления в сфере иного бытия. Например, вся российская энергетика, ставшая фактически одной из опор российского бытия вообще, есть явление изобретённое, можно сказать, как „соломинка“, за которую хватаются интеллектуально беспомощные „реформаторы“. Даже в этих их действиях ощущается скрытая неуверенность, которая может легко перейти в панику.