Глубинной народностью Зиновьева объясняются его эстетические новации и открытия. Его отрицание поэзии как искусства, отказ от романной формы и достижений реализма. Демонстративное, нарочитое подчинение поэтической оболочки практическим целям. Для Зиновьева как человека практического поэзия — не метафоры и тропы, а способ запоминания. Поэзия не лирика (за редким исключением), а рифмованная мысль. То же и роман, дворянская игрушка, с излишними деталями и отступлениями. Зиновьев предпочитал анекдот, который стал главной структурной единицей зиновьевской прозы. Анекдот Зиновьева — притча, зерно смыслов. Он носит не развлекательный, а познавательный характер. Это одна из практических форм упаковки здравого смысла.

Тексты Зиновьева — формулы, анекдоты, стихи — для усвоения и запоминания. Для использования в практической нужде. Это практическое знание.

Его социология той же, крестьянской, породы: «Нет человека вообще. Есть конкретные люди. Живущие в конкретных условиях. Большинство людей ни для чего живут. Просто родились, выросли и живут. Питаются, приобретают одежду, женятся, производят потомство. Вот и всё. И вся тайна жизни»^[831].

Презумпцией здравого смысла объясняются и политические взгляды Зиновьева. Его антикоммунизм в советское время и его антизападнизм в постсоветскую эпоху. Его формула: «Целились в коммунизм, а попали в Россию» — крик отчаяния промахнувшегося, в данном случае — попавшего. Стреляющий в яблоко на голове ребёнка может сбить его двумя способами: попав в яблоко и попав в ребёнка. Позднее признание Зиновьевым советского строя выросло из практики страдания постсоветского человека, а не из отвлечённых соображений.

Его интерес к любой деятельности носил практический характер. В пределе его философская доктрина может быть определена так. Мир представляет собой сверхсложную, постоянно развивающуюся и изменяющуюся систему. Она обладает своими объективными законами движения, которые также находятся в процессе динамичного взаимодействия друг с другом, определяя конкретные исторические формы существования системы. Человек, человечество — часть этой системы. Это специфически активная часть её. Сознающая, познающая, творящая и преобразующая. Создающая своей деятельностью новые обстоятельства, оказывающие влияние на развитие системы и действие законов её. Человек способен и обязан познавать мир. Человек имеет волю и власть к переделке мира. В его арсенале много инструментов. Главный из них — человеческий разум. Способность воспринимать, описывать, анализировать и моделировать явления мира. Понимать его. Цель мыслителя — понять наблюдаемый мир и передать людям своё знание-открытие. Мыслитель не только исследователь, но и пропагандист знания. Мыслитель всегда Учитель. Без просветительской составляющей деятельность мыслителя бессмысленна, ибо бесплодна.

Свою книгу книг он назвал «Фактор понимания». В ней он впервые объединил под одной обложкой разработанные им принципы, правила и законы комплексной логики, названные им интеллектологией, и основанную на них социологическую концепцию существования и развития человечества — логическую социологию.

«Фактор понимания» — экстракт мыслительной деятельности Зиновьева за многие годы работы. Можно сказать, что он писал эту книгу всю свою жизнь. Читатель Зиновьева вспомнит, когда и где впервые Зиновьев написал ту или иную главу, фрагмент, фразу этой книги. Наверное, если бы оснастить текст «Фактора понимания» сносками первых и последующих публикаций этих фраз, фрагментов, глав, то книга увеличилась бы ещё в полтора раза. Он действительно неоднократно писал и говорил на эти темы. Повторяя, но не повторяясь. Проговаривал. Прописывал. Это был его метод.

Ещё в «Зияющих высотах» он сформулировал тезис о важности повторения: «Когда люди повторяются и пережёвывают одно и то же, они при этом занимаются, между прочим, и логической обработкой своих мыслей»^[832]. Он и рисовал так. Дочь Зиновьева Тамара рассказывает: «Папа добивался точности большим трудом. Он многократно уточнял рисунок, но при этом обходился без ластика. Клал чистый лист на ранее выполненный рисунок и обводил просвечивающие линии с небольшими сдвигами. Или подкладывал лист под рисунок и обводил его по готовым линиям с сильным нажимом, чтобы потом уточнять продавленные канавки. Снизу должно лежать что-нибудь не очень твёрдое, проминающееся. Книжка, например. <…> Обычно черновики нещадно выкидывались»^[833]. Так же и в живописи: «Ранее созданные изображения записывались новыми слоями краски. Он возвращался к работе над тем же произведением спустя иногда значительное время. <…> Страсть к перерисовыванию объясняется тем, что изменялось авторское представление об отображаемом объекте. На первом этапе доработки композиция насыщалась деталями, нюансами. Затем решение двигалось в сторону лаконизма, формульности — пока на картине не останется несколько скупых, ровно раскрашенных силуэтов»^[834].

Если мы сравним «черновики» «Фактора понимания», то есть те тексты, из которых построена большая часть книги, с текстом самой книги, мы как раз увидим эту тщательную, кропотливую работу мастера, идущего к абсолютной точности высказывания и ясности его выражения, иногда радикально меняя структуру мысли, а где-то только выправляя запятую.

«Фактор понимания» — «магический кристалл» зиновьевской мысли. Алмаз, превращённый в бриллиант. Блистающий и переливающийся всеми красками здравого смысла.

«Фактор понимания» интересен. Драматичен. Насыщен энергией. Язык его лаконичен и выразителен. В нём нет занудности и умствования. Он наполнен не только мыслями, но и эмоциями. Он волнует. Он держит в напряжении. Это интеллектуальная проза высшего качества. Одна из вершин мировой литературы.

Сияющая высота.

Он жил, не обращая внимания на возраст. Преподавал, выступал, писал статьи, редактировал готовящиеся к печати книги, давал интервью. Встречался с братьями, переживал за дочерей, гулял с друзьями. Острил, рисовал шаржи, сочинял «Ибанские хроники». Обдумывал новые темы.

Болезнь подкралась незаметно. Как тать.

Как-то с утра почувствовал себя неуверенно. Что-то нога не хочет слушаться. Пересилил себя, сделал зарядку. Отжался привычные 25 раз. Но состояние не нормализовывалось. Может быть, погода? На дворе мрачный московский январь. Сел работать. Заправил в печатную машинку лист. Но что за беда, не может найти нужные буквы! Он, конечно, не Ольга, особой скоростью печатания не отличается, но тем не менее при надобности всегда с грехом пополам с машинкой справлялся. Справился в конце концов и в этот раз, только уж как-то совсем худо.

А Ольги рядом нет. Она как раз уехала в Мюнхен, где Полина ждала второго ребёнка. Родила под новый год внучку. Лидочку. Ольга хотела помочь. Уезжала, правда, с неохотой. В непривычном для неё беспокойстве. Он всё уговаривал не волноваться за него, мол, не маленький. Хорошо, что скоро вернётся. А то ведь был план, что она задержится месяца на четыре.

Когда Ольга вернулась, он, не придавая особого значения, пожаловался на свои недомогания. Она как-то очень серьёзно ко всему отнеслась. Он даже пожалел, что сказал. Стала настаивать на медицинском обследовании. Не хотелось ему идти к врачам. Только после того, как об этом же заговорил Гусейнов, у которого они гостили и где он никак не мог с первого раза справиться то с чашкой, то с чайной ложкой, поддался.

Терапевт в университетской поликлинике предположила микроинсульт и посоветовала пройти более тщательную проверку. Диагноз, который после небольшой медицинско-бюрократической дьяволиады, измотавшей и оскорбившей их обоих, вынесли врачи, был смертельным. Мультиформная глиобластома. По-русски, рак мозга.

Он точно предвидел это, когда писал свой автопортрет! Или напророчил?

Какая злая игра природы!

Или — месть Бога?

Не о том ли у Тютчева?

Как жадно к небу рвёшься ты!..