Он понимал, что новому президенту придётся столкнуться с трудностями и противоборством как субъективного, так и объективного порядка, и не строил иллюзий: «При всех обстоятельствах Президент России вынужден осуществлять мероприятия, без которых невозможно решение назревших проблем исторического выживания России, в рамках совокупности объективно данных факторов. Основные из этих факторов суть природные условия, человеческий материал, сложившееся состояние страны, взаимоотношения с внешним миром (с Западом — в первую очередь) и наличная социальная организация страны. На последний из упомянутых факторов надо обратить особое внимание. От него в наибольшей степени зависит успех исторической миссии Путина. Он вынужден укрепить и усовершенствовать его. Но именно он является главным препятствием на пути к этому. Тут имеет место объективное историческое противоречие, преодоление которого может стать делом длительной и трудной исторической эпохи — путинской эпохи»^[800].

Путин как реальность стал предметом его беспристрастного изучения. Просвечивая слова и дела президента рентгеном своей социологической теории, анализируя реакцию России на события в Югославии, взрывы башен Международного торгового центра в Нью-Йорке, войну в Ираке, видя на руководящих постах в правительстве приверженцев либеральной экономики, наблюдая последовательную дискриминацию гуманитарной сферы, он вынужден был констатировать, что Россия по-прежнему идёт в фарватере США и Запада, сдавая политические и экономические позиции, теряя собственное историческое и культурное лицо.

Уже в конце 2000 года, откликаясь на инициативу Путина объявить конкурс на создание нового гимна России на музыку Александрова, он пишет стихотворение «По поводу гимна постсоветской России», состоящего из двух частей — «констатирующей» и «призывающей». «Констатирующая часть» звучала отнюдь не одобрительно:

Рухнуло братство свободных народов.

Они отреклися от дружеских уз.

По воле правителей пьяного сброда

Распался великий Советский Союз.

Нету Отечества больше свободного,

Нет братства народов на веки веков.

Есть сборище нищее люда голодного,

Хапуг, паразитов, воров, дураков.

Дурили нас западным раем свободы.

Предательству путь Горбачёв проторил.

Нас Ельцин учил, как поссорить народы,

В подонков и шкурников нас обратил.

И вот мы плетёмся, как дохлая кляча,

Не в выси прогресса — в истории сток,

Подачки у Запада нищенски клянча,

Надеясь в душе, что поможет Восток^[801].

Нет, он не называл Путина, как в своё время Горбачёва и Ельцина, «предателем», но и к «созидателям» тоже уже не причислял: «Когда президентом избрали Путина, на Западе наступила полная растерянность, потому что он не был фигурой Вашингтона, и для них случившееся стало полной неожиданностью. В то время Путин имел колоссальную поддержку народа и мог сделать многое — например, отменить результаты приватизации, объявив их преступными, полностью национализировать всю финансовую систему и энергетические ресурсы страны — нефть, газ, энергетику. И никто бы не пикнул. Но он ничего из перечисленного не сделал, и момент был упущен. А потом пошли сплошные уступки Западу, из которых складывается общая капитуляция»^[802].

Историческая миссия Путина, пришёл к выводу Зиновьев спустя некоторое время, состоит в легитимизации результатов ельцинской эпохи, юридическом оформлении сложившейся ситуации, придании ей цивилизованного вида, создании благоприятных условий для её стабильного существования. «Политическая стратегия Путина характеризуется такими принципами, — писал он в 2002 году, — 1) делать хоть что-то для улучшения жизни в стране в условиях сложившейся социальной организации (т. е. постсоветизма, ельцинизма); 2) интегрироваться в западное сверхобщество, возглавляемое США, на любых устраивающих Запад (США) и мало-мальски терпимых для России условиях. <…> По всей вероятности, эта стратегия утвердится надолго»^[803].

В одном из последних интервью, в марте 2006 года, он говорил о России Путина с нескрываемым разочарованием: «Можно констатировать как факт, что России в качестве суверенного государства, достойного уважения, в принципе уже не существует. Нынешняя Российская Федерация есть явление показное, в основном существующее в виртуальном пространстве, имитация. Сейчас пытаются скрепить страну топливно-энергетическим комплексом, но, боюсь, он окажется непрочным, как бы с ним не случилась серьёзная социальная катастрофа. В остальном Россия не существует как единое целое. Да, люди живут, встречаются друг с другом, вступают в какие-то отношения — но ничего более того. Нет никаких оснований считать Российскую Федерацию самостоятельным суверенным государством»^[804].

Жить в Москве было непросто. По многим пунктам московская жизнь сильно уступала проверенному и надёжному в употреблении Мюнхену. Но Москва была их городом. Родным. Любимым. Это был их размер. Она сильно изменилась, особенно в последние десять лет. Не всё они узнавали. Не всё понимали на первых порах. Многое раздражало. Расстраивало. Особенно удручала какая-то общая опущенность. И внешняя, и внутренняя. Запущенность, с одной стороны, и распущенность — с другой. Дома покрылись коростой рекламных щитов и растяжек. Люди думали только о деньгах. Старики влачили убогое существование. Молодёжь рыскала в поисках наживы. Во всём было какое-то отчаянное бесстыдство. И в роскоши, и в нищете. Им было больно. Однако неуёмная энергетика столицы по-прежнему заражала. Они быстро включились в ритм безумного мегаполиса и ни разу не усомнились в своём решении вернуться.

Все вокруг удивлялись, как он в его возрасте, на исходе восьмого десятка, продолжает вести столь активный образ жизни. А он действительно точно помолодел. По утрам, по установленному раз и навсегда правилу, делал зарядку (вплоть до самой болезни каждый день отжимался от пола 25 раз!), потом несколько часов работал за письменным столом. Днём или был на лекциях в вузах, или участвовал в разнообразных общественных и культурных мероприятиях, давал интервью, комментарии. Всегда откликался на приглашения выступить, прочитать лекцию. Был лёгок на подъём. По-прежнему нахаживал стремительным шагом километры московских улиц. Любил многочасовые прогулки в компании или с кем-нибудь в паре. С разговорами, спорами, остротами. Не уставал. Кипел.

По объёму и интенсивности событий первый год Зиновьева в Москве напоминает его первый год на Западе.

Как и тогда, его книги выходят практически каждый месяц. Он внимательно вычитывал и редактировал каждую. Несмотря на фиаско десятитомника в издательстве «ЕврАзия+», идея собрания сочинений не погибла. Проверенный за годы партнёр, «Центрполиграф», с готовностью подхватил её и в первом полугодии 2000-го выпустил первые пять томов (к сожалению, издание на этом остановилось). Параллельно отдельными изданиями (вне состава собрания) в «Центрполиграфе» вышли «Зияющие высоты», «Глобальный человейник», «Запад», «На пути к сверхобществу», «Исповедь отщепенца» и «Затея», роман, который он по новой собрал из материалов, опубликованных когда-то в книге «В преддверии рая», включив в него также «Записки ночного сторожа». Московское издательство «URSS» выпустило «Очерки комплексной логики» — массивный том полного собрания его логических трудов. В Минске была издана книга «Глобальное сверхобщество и Россия», в которую вошли очерки «Великий эволюционный перелом», «Русская трагедия» и «Русская контрреволюция». Её французский перевод выпустил в Лозанне Дмитриевич. В Барселоне на испанском языке выходит публицистическая книга «Гибель империи зла», а в Лугано на итальянском — «Невидимая диктатура».