В эти же сентябрьские дни он был избран действительным академиком Академии Российской Словесности — недавно образованного союза российских литераторов и деятелей культуры. Свои цели, согласно уставу, Академия видела «в защите русского литературного языка, в поддержке просветительских и нравственных тенденций в книгоиздании, в консолидации всех здоровых творческих сил и в укреплении общей духовности всего современного российского общества». Возглавлял АРС драматург Виктор Розов. Зиновьев был избран вице-президентом.

Спустя месяц он был вновь в России. Ему исполнялось 75 лет. Впервые его юбилей торжественно отмечался в Москве. 29 октября его чествовали в зале Президиума Академии наук на специальной сессии Академии социальных наук России. Во время заседания ему под всеобщие аплодисменты были вручены диплом, мантия и шапочка действительного члена Академии. Он выступил с докладом.

Даже в этот торжественный час он говорил о главном — о своей боли за Россию. Его выступление было посвящено тому трагическому повороту в мировой истории, который начался с гибели СССР и поражения коммунизма как социальной альтернативы развития человечества. Он дал характеристику процессам, идущим в стране и мире. Говорил об угрозе превращения России в новую колонию Запада. О разрушительности политики, проводимой президентом по указке из Вашингтона. О её предательской по отношению к России, русскому народу и русской истории сути. «Поверьте, я вовсе не рад, что многие мои предсказания сбылись, — говорил он. — Да, я буквально кричал, что в условиях кризиса, который к началу восьмидесятых годов постиг нашу страну, ни в коем случае нельзя начинать перестройку, ибо она страну разрушит. Но Горбачёв, ещё не ставший Генсеком, уже прибыл в Англию, и уже из визита этого, из всего его поведения там стало ясно: начинается эпоха великого предательства»^[756]. Глубокий анализ ситуации в сочетании со страстной публицистичностью не оставили в зале равнодушных.

А потом были приветственные речи и поздравления. О нём как выдающемся сыне России, о его мужественной гражданской позиции, о его научной честности и бесстрашии говорили в своих выступлениях президент Академии наук академик Г. Осипов, В. Розов, Н. Рыжков, С. Бабурин, главный редактор газеты «Правда» А. Ильин, поэт и артист М. Ножкин, депутат Государственной думы В. Шандыбин. Пожалуй, он никогда ещё не слышал из уст соотечественников столько слов благодарности в свой адрес. Невольно наворачивались слёзы. В заключение он смог сказать только одно слово: «Спасибо!» Он был взволнован как никогда.

На другой день состоялось его своеобразное примирение с Институтом философии. По инициативе заместителя директора института А. А. Гусейнова, с которым он познакомился в Германии ещё в 1992 году и которого как-то сразу полюбил, и В. И. Толстых состоялось его чествование в зале учёного совета. Это было символично. Когда-то именно в этом зале решалась его участь советского философа. Но прошлое он всегда оставлял в прошлом. Встреча была живой и неформальной. Он не держал ни на кого зла в душе. Благодарил за внимание. Готов был общаться со всеми, кто этого хотел.

Потом была поездка в Кострому. Собственно, она была в этот раз главной целью его визита в России. На малую родину он приехал 2 ноября во втором часу ночи. А в семь был уже на ногах. В девять — приём у губернатора В. А. Шершунова. В десять — встреча со студентами педуниверситета. Актовый зал переполнен. Микрофона нет. Приходится повышать голос, чтобы слышали задние ряды. Слушают внимательно. В сосредоточенной тишине.

Ровно в двенадцать — зал Дворянского собрания. Здесь также все места заняты. Времени на встречу отведён только один час, но слушатели не хотят отпускать его, окружили, засыпали вопросами, просьбами об автографах. После обеда — в гости в мастерскую народного художника России Алексея Белых. Познакомились с ним в Мюнхене на открытии выставки. Встретились как старые друзья. Белых работает в реалистической манере. Его картины наполнены мягким светом и сдержанным лиризмом. Алексей Павлович показывает новые работы, дарит на память костромской пейзаж.

От него — на экскурсию в Ипатьевский монастырь. В его стенах когда-то начиналась романовская глава истории России. Архитектура Троицкого собора, удивительный резной иконостас, невероятное богатство настенных фресок вызывают восхищение и радость.

Далее — встреча в литературном музее с творческой интеллигенцией города. Среди собравшихся многие хорошо знакомы с его творчеством, читали и романы, и публицистику. Разговор идёт предметный, заинтересованный. Регламент встречи опять превышен, а ведь его ждут на прямой эфир местного телевидения.

«Такого насыщенного дня у меня в жизни давно не было», — признался он вечером костромскому журналисту Евгению Зайцеву, сопровождавшему его всё это время. «И каково впечатление от встреч с костромичами?» — «Ошеломляюще!»^[757]

По просьбе Зайцева он написал небольшое обращение к костромичам, факсимиле которого было опубликовано через день в местной газете: «Я пробыл в Костроме всего один день. Но этот день оставил в моей душе такой след, что я его не забуду никогда. Я впервые за много лет ощутил себя частичкой моего народа, причём — нужной ему. На прощание хочу пожелать моим землякам-костромичам налаживать здоровую жизнь в самих её основах так, чтобы наши потомки вспоминали нас с благодарностью, а не с проклятиями»^[758].

Тогда же он сказал, что завещал развеять свой прах над родным селом. Интервью, в котором он сообщил об этом своём решении, Зайцев озаглавил словами: «В Россию вернусь точно»^[759].

В эту осень ему на всех встречах обязательно задавали вопрос: «Когда вы вернётесь?».

Спрашивали простые читатели. Спрашивали знакомые. Спрашивали политики.

Спрашивали не из праздного любопытства.

Видно было, что не только его слово, его мысль нужны людям. Нужна его личность.

Он сам.

Рядом. Не за тридевять земель. Чтобы можно было при необходимости подъехать посоветоваться, поговорить. Обсудить ситуацию сразу и с глазу на глаз, доверительно. В режиме реального времени. Чтобы можно было попросить его выступить, но не через неделю, не через месяц, а прямо — завтра. С трибуны, по радио, на телевидении, в университетской аудитории.

Его не просто ждали на родине. Его — заждались.

Всё это было, конечно, здорово и вдохновительно. Не могло не радовать. Но он был реалистом. «Действительно, время назрело, — признавался он Зайцеву. — Запад меня уже не интересует. Я его знаю, как свои пять пальцев. А то, что происходит в России, достойно изучения. Но согласитесь, переезд — вещь не простая! Два маленьких переезда равносильны одному пожару. Каково же поменять страну? Надо учитывать многие-многие проблемы»^[760].

Возвращайтесь в Россию, говорите. Хорошо! Но куда? Конкретный адрес: улица, дом, номер квартиры. У него нет миллионов, чтобы купить жильё в Москве. А прежнее отобрали ещё в 1979-м. И в качестве кого? Пенсионера? Тогда назначьте пенсию. Преподавателя? В какой вуз? На какую ставку? Чем жить? А жена, дочь? Какова будет их судьба в новой России? Они здесь точно — никому, кроме него, не нужны. Ольга — человек сильный, справится (хотя нужны ли ей эти новые испытания?). Но Ксения? Не велика ли цена? Он слишком хорошо знает, чего стоил их отъезд Полине. Он не хочет подобного повторения для Ксении. Тем более что сменить благополучную, размеренную, понятную жизнь в Германии на непредсказуемую, убогую и криминализированную действительность России будет для неё во много раз травматичнее, чем когда-то Полине привыкать к Западу. А вы говорите, возвращайтесь!

Да и из Германии просто так не уедешь: есть различные обязательства, кредиты, страховки и т. п. «Это одна из насущнейших и трудных проблем. Чтобы решить её, если всё пойдёт хорошо, потребуется год. Ведь на Западе как? К примеру, хозяин банка ходит ко мне в гости. Он во всём может помочь, что не касается банковских операций, а в них он — непреклонен»^[761].