Молодая журналистка «Московского комсомольца» Анна Ковалёва, предваряя своё интервью с ним, задорно писала: «Александр Зиновьев — один из самых скандально известных: писателей — раз, эмигрантов — два, диссидентов — три. Впрочем, сам он себя ни писателем, ни эмигрантом, ни диссидентом не считает. Русские мюнхенцы, услышав словосочетание „Александр Зиновьев“, реагируют так: „О-о-о-о!!! Он же монстр! Зачем он вам?!“ Зиновьев реагирует на них так же. Похожие отношения у Александра Александровича со всем миром. Обладая невероятной известностью и популярностью, он не примкнул ни к одной группировке. Назвать его своим не может никто: ни демократы, ни коммунисты, ни патриоты, ни ностальгирующие по прежним временам. Он открыт для всех и ни для кого. У него есть воспоминания, работа по заказу, страна, которой нет на карте мира, и жизнь без особого желания жить.

Его биография — возможный образец для современной сказки о Ланселоте. Он сделал всё, чтобы уничтожить дракона, но не стал ли он сам новым драконом?»^[749]

Остался граф Роланд один и пеш.

                                           Аой!^[750]

Нет! Не один! Был обитаемый «Остров Зиновьев».

Была Ольга. Он писал ей, к очередному дню рождения:

Какой жестокий ураган в России прогудел!

Какие страшные он причинил уроны!

И стал теперь России исторический удел,

Как вопль отчаянья, как близких похоро́ны.

Когда с тоски хоть в петлю лезь, хоть вой,

Когда от чёрных мыслей нету мне отбою,

Лишь стоит на тебя взглянуть, услышать голос твой,

Россию чувствую, она жива с тобою^[751].

Была Россия.

«Глобальный человейник» стал его реквиемом классическому Западу, уходящему в историю под напором западнизма. Вместе со своим героем он с горечью констатировал: «То, что считалось высшим достижением прогресса человечности (доброта, любовь, дружба, сострадание, верность, бескорыстие, самоотверженность и т. п.) и казалось вечной ценностью, на самом деле было исторически преходящим явлением. Это были лишь яркие и благоухающие цветы прогресса человека. Они отцвели и опали — окончился период человечности. На их место пришли бесцветные и зловонные плоды — начался период сверхчеловечности. На место поэзии пришла проза плодов»^[752]. День ото дня у него нарастало ощущение полной капитуляции классической Европы с её изысканными культурными ценностями и утончённой духовностью перед стандартизированными рецептами заокеанского благополучия.

Победив СССР, Америка принялась за Европу. Глобальное общество складывалось буквально на глазах. Процесс шёл с ошеломляющей скоростью. На планете образовывалась новая структура власти. Её центр располагался в США. Оттуда во все концы Земли исходили властные импульсы. События в Югославии с очевидностью свидетельствовали об утрате Европой собственной политической воли, её готовности поступиться любыми принципами в интересах нового планетарного лидера.

Зиновьев с болью наблюдал, как Европа, управляемая зависимыми от Вашингтона политиками, приносилась в жертву западнизму. В такой Европе ему стало трудно не только жить, но и дышать. И хотя его по-прежнему приглашали на выступления и конференции в разные концы Европы, брали интервью, печатали статьи, он внутренне уже переориентировался на Россию.

Он всё чаще стал появлялся на родине. В Европе, некогда им восхищавшейся и чуть ли не носившей его на руках, он теперь, чем дальше, тем больше, встречал отторжение и неприятие своих идей. Зато в России образовались силы, которые относились к ним с вниманием и сочувствием. Появились единомышленники. Защитники интересов России. Они порой расходились в тактике и средствах политической борьбы, но в основе их программ лежало созидательное начало. И он охотно общался с ними. Помогал, консультировал, подсказывал. Не все и не всегда следовали его советам, но неизменно прислушивались и, по крайней мере, считались с его точкой зрения. Он уже не чувствовал себя в России заезжим гастролёром, всё больше включаясь в общественную и политическую жизнь страны. Двадцать лет он был лишён этой возможности.

Переломной стала осень 1997 года. В начале сентября он представлял «Глобальный человейник» на Московской международной книжной ярмарке, на встречах с читателями в книжных магазинах и клубах. У него состоялось несколько встреч с рядом ведущих оппозиционных политиков России. С заместителем председателя Государственной думы Сергеем Бабуриным, лидером депутатской группы «Российский путь». С депутатом Госдумы, бывшим советским премьер-министром, лидером депутатской группы «Народовластие», председателем Исполкома Народно-патриотического союза России Николаем Рыжковым. С лидером КПРФ Геннадием Зюгановым. Встречи носили официальный характер, проходили в атмосфере взаимного интереса и доверия. Он убеждал вести непримиримую борьбу с президентской командой и не идти ни на какие уступки.

Он был настроен гораздо радикальнее всех официальных противников Кремля. В те дни он говорил корреспонденту «Советской России»: «Я не могу предложить нашим людям какую-то программу — как действовать. Это только Бог, наверное, мог бы с абсолютной точностью предложить. Но остаётся реакция отчаяния. Вот во многих странах арабского мира она толкает людей на терроризм. И хотя это осуждают, хотя многие говорят, что это всё равно ничего не изменит, — неважно! Люди не могут просто по-другому жить! <…> По нашей земле ходят тысячи и тысячи предателей! Война! Понимаете, идёт война. Новая форма войны — на уничтожение нашего народа. Гораздо более страшная, чем Вторая мировая. И потери от неё уже раз в десять превосходят потери во Второй мировой. Впервые в истории русский народ направили на путь вымирания. Перспектива — быть истреблёнными, как истребили индейцев в Северной Америке. Это не преувеличение! И, как человек, считающий себя частью своего народа, я бунтую против этого. Да пусть идёт против меня целая армия. Пусть все армии мира идут! Я всё равно буду сопротивляться, насколько могу. По-моему, Россия вступает сейчас в такой период, когда с этого и только с этого может начаться что-то серьёзное. <…> Безнаказанность — вот что придаёт силу тем, которые сейчас громят Россию. В принципе, количественно они и не такие уж большие. Случись сейчас переворот — Россия в течение недели очистится от них. Они действуют, как всегда действуют бандиты. Нагло. Благодаря безнаказанности. А надо влепить по морде. Влепить по морде — вот что необходимо!»^[753]

Конечно, для представителей парламентской оппозиции такие его речи были слишком категоричны. Он это видел, понимал, но оставался на своём. Делясь с корреспондентами газеты «Правда-Пять» впечатлением от общения с представителями оппозиционных сил, он не скрывал своего разочарования: «Как исследователь-социолог я не вижу общественных сил, способных спасти Россию сегодня, немедленно. И не могу заявлять иное, чтобы понравиться оппозиции, которой, как мне кажется, грозит интеграция во власть. Путь конформизма, приспособленчества при всём трагизме ситуации в стране не содержит в себе созидательного, конструктивного начала. И никакие „круглые столы“ тут не помогут»^[754]. И всё же он чувствовал возможность положительных преобразований и сохранял умеренный оптимизм: «Как историк, многие годы изучавший прошлое России, позволю себе и другой прогноз. Убеждён в способности нашей цивилизации найти в себе внутренние силы и выдвинуть молодёжь, способную взять на себя ответственность за судьбы Родины. В начале Великой Отечественной войны тысячи бойцов сдавались в плен. Но другие тысячи, считая себя обречёнными, вступали в последний, как им казалось, бой и побеждали. Рано или поздно протест нашей молодёжи должен состояться, и не обязательно в теоретической форме. У каждого человека — своя амбразура»^[755].