Главный герой «Глобального человейника», от лица которого ведётся рассказ, — всё тот же социальный отщепенец. Но он отщепенец западнистского образца. Он не хочет вступать в конфликт с миром. Он старательно следует всем правилами и наставлениям. Свои записки он ведёт для того, чтобы разобраться в устройстве окружающей его действительности, понять принципы её организации, найти способ выживания в ней. Он описывает те колоссальные усилия, которые предпринимает для того, чтобы быть как все. И всё же мы чувствуем, что его ждёт неудача. Он слишком самобытен. Он — урод, хотя и здоров физически (физические калеки, которые также присутствуют в романе, куда более социально здоровы, чем он). Впрочем, именно это «уродство» героя даёт Зиновьеву возможность придать рассказу драматическую напряжённость, превратить социологический прогноз в роман — пробудить в читателе не только интерес, но и чувство.

В «Глобальном человейнике», как и в прежних романах Зиновьева, разрабатывается композиционная структура «социологического треугольника» («личность — учреждение — город»), модифицированного в соответствии с задачами проективного моделирования. Если в произведениях «реалистического» плана были представлены стандартные типы отношений и сами элементы триады носили усреднённый характер, то здесь Зиновьев использует конструкцию «необычная личность — необычное учреждение — необычный город». Будущее необычно! «Необычность» может носить самый разный характер (хотя и он выбирается Зиновьевым не произвольно, а в результате анализа совокупности множественных наблюдений), принципиально важен здесь сам сдвиг в содержательной структуре образа. Такое изменение позволяет Зиновьеву проблематизировать ситуацию и не только пересмотреть наново весь комплекс существующих отношений, но и поставить вопрос о возможности образования новых, выходящих за рамки стандартной схемы.

Если в социологическом произведении «реалистического» плана «личность», «учреждение», «город» открыты друг другу и находятся в отношениях взаимопонимания, то в «Глобальном человейнике», напротив, — все три элемента композиционной структуры отделены друг от друга, замкнуты в себе и практически ничего друг о друге не знают. Все привычные категории и параметры поставлены под сомнение и требуют принципиального пересмотра. Возникает ситуация неизведанного, тайны. В сюжет художественного исследования включается механизм интеллектуального приключения, детективного расследования, творческой авантюры. Перед читателем разворачивается динамичный конфликт перекрёстного слежения и накопления информации, её логической обработки и систематизации, с нарастающим интересом ожидает он неизбежную драму итогового взаимопознания. Интрига художественного прогноза реализуется в поступательном наращивании коммуникационных связей, образующихся между компонентами «социологического треугольника». Образ будущего возникает не по прихоти буйной фантазии художника. Он обусловлен логикой тех «необычных отношений», которые неизбежны и обязательны в процессе общения «необычной личности» в «необычном учреждении», располагающемся в «необычном городе».

В основе мироустройства глобального человейника западнистского типа — деньги. Деньги приносят благополучие. Отсутствие денег — беду. Западоид не мыслит своего существования без денег. Они заменили ему всё. В том числе и базовые ценности классического Запада: свободу, демократию, право. Всё в глобальном обществе подчинено — напрямую и косвенно — деньгам. Власть, общественная жизнь, культура, религия, секс. Даже бунт и тот управляется специальными финансовыми структурами.

Денежный тоталитаризм — высшая форма закабаления, определяющая социальное лицо новой эры существования человечества. Западоид намертво привязан к деньгам. Его ум скован мыслью о заработке. Перспектива потерять работу и соответствующий источник существования, с одной стороны, и возможность получить более оплачиваемую должность, улучшить своё финансовое положение, обогатиться, с другой, обращают его в рабство не менее суровое и безжалостное, чем во времена классического рабовладения. Только в прежние времена всё было ясно и понятно: хозяин — в парче и золоте, раб — в цепях. В западнистском мире реальность замаскирована бутафорией обманов и мифов. Западоид — раб в парче и золоте. Он формально свободен и формально имеет право жить так, как ему хочется. Но система отношений в западнистском мире выстроена так, что он ни шагу не может ступить по своей воле. Даже сны он должен согласовывать с работодателем. Парча западоида искусственная, а золото фальшивое. Они — лишь видимость, имитация подлинного богатства и свободы. Они — искусственная парча и фальшивое золото — и есть цепи западоида. Они его давят, а он мечтает не о том, чтобы освободиться от них, а, напротив, стать ещё зависимее — дорваться до настоящей парчи и золота. Западоид живёт в рабстве добровольно и с удовольствием. Оно — его конечная цель.

Западоид — представитель нового биологического вида — сверхчеловека. В терминологии Зиновьева, сверхчеловек — это существо, биологически сходное с человеком, но социально качественно от него отличное. Это в какой-то мере биоробот, все действия и поступки которого — от рождения до смерти — социально запрограммированы. Его материальный статус определяет его место в человейнике и линию жизненного поведения. Сверхчеловек живёт в мире, где все социальные ситуации давно прописаны и регламентированы. На всё есть свой протокол. С ним ничего не может случиться. Всё предопределено. У сверхчеловека есть существование, в меру комфортное, адекватное его положению, но нет судьбы.

Зиновьев исследует душу западоида и обнаруживает в ней зияющую пустоту. Живые чувства заменены искусными формами их внешнего проявления. Искренние реакции — набором выученных жестов и действий. Откровенные слова — готовыми фразами. Всё выверено и сбалансировано. Всему своё место и роль. Всё задано и унифицировано. Удобно и практично. Как одежда и обувь. И не беда, что всё — серийного производства. Ассортимент эмоциональных инструментов западоида так богат и многообразен, что создаёт иллюзию полноты существования. Но в реальности у него ничего за душой нет. И в душе нет. И души — как таковой — нет. Это отсутствие души, пожалуй, и составляет главную особенность сверхчеловека — существа, преодолевшего гуманизм.

Победа Запада над человечеством, как бы долго она ни длилась, закончится разрушением западнистской цивилизации, считает Зиновьев. Эгоизм западного человека, переродившись в сверхэгоизм западоида, из источника самосохранения обратится в источник саморазрушения. Участь грядущего западоида, участь сверхчеловека — умственная, духовная и физическая деградация.

«Глобальный человейник» стал художественным прощанием Зиновьева с Западом. Жить на Западе после этой книги ему уже было невозможно — неинтересно и ненужно. Возвращение было предрешено. Его отъезд уже состоялся.

«Глобальный человейник» вышел в издательстве «Центрполиграф» в 1997 году. Впервые, на финише своей литературной карьеры, Зиновьев опубликовал свой новый роман не в Лозанне и не в Париже, а в Москве. Двадцать лет спустя зеркально повторилась история публикации его первой книги. Тогда Зиновьев жил в Москве, а книга вышла в Швейцарии, потому что в Москве издать её было невозможно. Теперь он жил в Мюнхене, а книга появилась в Москве, и всё по той же причине — издать роман в Европе оказалось невозможно. Он снова написал книгу, которую опять пришлось печатать за границей.

Такое могло случиться только с ним!

«Моя позиция уникальная в том смысле, что я не принадлежал и не принадлежу ни к каким слоям, группам, партиям, — писал он Зальцбергу 8 марта 1997 года. — Я — „суверенное государство“, т. е. нечто вроде инопланетянина, изучавшего „человейник“ для отчёта моим неведомым (и несуществующим) соплеменникам. В общем-то, в мире просто нет научного в строгом смысле слова понимания человеческого общества и человека. Есть дилетантизм, обывательщина, идеология. Я лишь приоткрыл дверцу к научному пониманию. А оно чуждо всем и недоступно всем, за редким исключением. Люди, включая самых выдающихся гениев, суть кретины в сфере социальных явлений. Есть исключения. Их можно пересчитать на пальцах. И они, как правило, порицаются. <…> И тут уж ничего не поделаешь. Объективное познание социальных явлений есть вечное табу человечества»^[748].