Этой же теме была посвящена и футурологическая часть «Зияющих высот». В «Зияющих высотах» будущее принадлежит «реальному коммунизму», тому, что сформировался на территории СССР к середине 1970-х годов, или, в терминологии тогдашних советских идеологов, «развитому социализму». В «Глобальном человейнике» будущее подчинено «западнистской» (по терминологии Зиновьева) цивилизации, а коммунистическая идея не просто потерпела крах, но стёрта со страниц истории как опасная и реальная альтернатива: «Было запрещено даже употребление самого слова „коммунизм“: боялись, что оно могло вызвать нежелательные мечты о коллективной жизни»^[743]. Где же истина? И почему писатель полностью изменил картину будущего? Где он ошибся? Можно ли верить его предсказаниям?

И «Зияющие высоты», и «Глобальный человейник» принадлежат к особому жанру социологической фантастики — это романы-прогнозы. В своей итоговой книге «Фактор понимания» Зиновьев дал такое определение прогноза: «Предсказания или прогнозы будущего суть суждения (высказывания, утверждения), которые обладают такими признаками. Во-первых, в них говорится, что нечто будет иметь место или произойдёт в будущем. Во-вторых, они относятся к числу эмпирических суждений, т. е. таких, которые подтверждаются или опровергаются не путём логического доказательства, а путём сопоставления с эмпирической реальностью. Они высказываются во время, когда такая реальность ещё не существует. Это означает, что в это время они не являются ни истинными, ни ложными. Они в это время оцениваются как обоснованные или необоснованные, как более или менее вероятные, как более или менее надёжные, как принимаемые на веру. Когда наступает время, к которому они относятся, то говорят, что они подтверждаются или не подтверждаются, сбываются или не сбываются, сбываются приблизительно или частично. Если прогноз сбылся, это не означает, что он был истинным в то время, когда высказывался. Если прогноз не сбылся, это не означает, что он был ложным во время, когда он высказывался»^[744].

Зиновьев и в 1974-м, создавая «Зияющие высоты», и в 1996-м, работая над «Глобальным человейником», подходил к творимой им художественной реальности как учёный. Он отдавал себе отчёт в том, что «социальное будущее данного субъекта есть результат двух совокупностей факторов. К первой совокупности относятся факторы социального настоящего, материал субъекта и объективные социальные законы. С этой точки зрения социальное будущее есть реализация тенденций и потенций настоящего. В этом и только в этом смысле будущее предопределяется настоящим. <…>

Ко второй группе факторов, о которых идёт речь, относятся те, которые не зависят от настоящего и не содержатся в нём. Их невозможно обнаружить путём анализа настоящего, поскольку их там вообще нет. От этих факторов зависит то, в какой мере и в какой форме реализуются потенции и тенденции настоящего, как будет жить материал настоящего, в какой форме проявляются объективные социальные законы. В этом смысле будущее не предопределено настоящим и не может быть предсказано. <…> С логической точки зрения результат этот будет иметь такой вид: если рассмотренные в прогнозе тенденции и потенции настоящего не встретят серьёзного препятствия в своём дальнейшем действии, то результатом их развития будет то-то и то-то. Ход исторического процесса может быть нарушен и прерван непредвиденными обстоятельствами, но это не будет опровержением прогноза такого логического типа»^[745].

Прогноз — рабочая модель будущего, а не его действительный облик. Меняются обстоятельства, вводные данные — меняется и содержание прогноза. Зиновьев всегда был чужд догматизма и, когда в начале 1990-х годов в ход исторических процессов включились новые факторы, в результате которых советская социальная система была разрушена, а западная социальная модель вышла на новый уровень сверхобщества, со всей ответственностью писателя и мыслителя взялся за разработку нового прогноза. В концентрированном виде он выглядит так: «Наш XX век был, может быть, самым драматичным в истории человечества с точки зрения судеб людей, народов, идей, социальных систем и цивилизаций. Но, несмотря ни на что, он был веком человеческих страстей и переживаний — веком надежд и отчаяния, иллюзий и прозрений, обольщений и разочарований, радости и горя, любви и ненависти… Это был, может быть, последний человеческий век. На смену ему надвигается громада веков сверхчеловеческой или постчеловеческой истории, истории без надежд и без отчаяния, без иллюзий и без прозрений, без обольщений и без разочарований, без радости и без горя, без любви и без ненависти…»^[746]

В отличие от жанра художественного предупреждения жанр художественного прогноза, созданный Зиновьевым в развитие жанра социологической фантастики, не содержит в себе оценки прогнозируемой реальности. Тот сатирический эффект, который возникает при чтении футурологических прогнозов Зиновьева, связан не собственно с прогнозом как жанром, а с той степенью его интеллектуальной проработки, которая в своей предельности вступает в антагонистический конфликт с породившей прогноз реальностью и разоблачает её. Логика беспощадна и не даёт поблажек. Зиновьев всегда знал её силу и использовал в своих произведениях с беспримерной виртуозностью. Сатирическая окраска футурологических текстов Зиновьева сближает их с жанром художественного предупреждения, в то же время их пафос иной.

Зиновьев не ставил перед собой задачу предупредить человечество о грозящей опасности или, напротив, обнадёжить и поддержать его усилия. Он понимал, что это невозможно и бессмысленно. Ему как учёному важнее было выстроить логику развития социальных объектов, сформировавшихся на земле к концу XX века, а как художника его привлекала задача поиска адекватного образного материала, способного захватить воображение и чувства читателей.

Действие происходит в XXI веке. На Земле установилось глобальное общество. Структура его сложна и многоуровнева. Формально на планете существует десять тысяч независимых государств. При такой дробности сил очевидно, что вне объединений в союзы эти государства не способны сколько-нибудь эффективно поддерживать свою независимость. Количество различных блоков и объединений, создающих относительно устойчивое политическое равновесие, также приближается к десяти тысячам. Помимо политических существуют различные экономические, информационные, культурные и другие союзы, что создаёт видимость богатства и многообразия жизни. Однако на самом деле всё намного проще. Государства, союзы и объединения выстроены на одной основе — основе западнизма. Они в принципе все функционируют по одному образцу, отличаясь лишь качественными и количественными характеристиками. Это стало возможно благодаря усилиям стран Запада по переформатированию социальной жизни планеты, на что было потрачено огромное количество средств и усилий. «Прежде чем их создать, — рассказывает главный герой романа, житель главенствующего в мире мегаполиса Запад-Сити, сотрудник аналитического центра, — мы дезинтегрировали все страны, народы и регионы планеты, поссорили их между собой, снабдили их оружием, развязали войны. После того как они обессилели во взаимной вражде, мы навязали им политический строй, экономику, культуру, идеологию и весь образ жизни, какие мы сочли наиболее подходящими для нашего господства над ними. И после этого устроили их „воссоединения“. Эти новые объединения лишь по видимости были восстановлением национальных единств и блоков, а по сути это были совершенно новые образования, ибо их части были уже не тем, чем они были ранее»^[747].

Роман Зиновьева о том, что получилось в результате этого насилия западоидов над человечеством и человеком. Его подход к изображению «глобального человейника» тотален. Он детально прописывает все сферы деятельности и существования новых землян. Политическое, экономическое, военное устройство. Идеология, культура, образование. Религия, духовная жизнь, наука. Интеллектуальная деятельность, психика, подсознательное. Рабочий день, отдых, еда, секс. Воспитание детей, обеспечение старости, реабилитация физически неполноценных людей. Историческая память, проекты будущего. Цифровые технологии. Освоение космоса. Каждый сущностный элемент человеческой жизни представлен в контексте его взаимодействий с другими составляющими. Зиновьев всё время держит в своём внимании целостную картину мира, которая видится ему как сложившаяся разветвлённая система отношений, горизонтальных и вертикальных связей. Он по-прежнему верен своему методу художественного восхождения от абстрактного к конкретному.