Не на того напали.

До конца года в российской прессе появится ещё серия концептуальных статей и интервью Зиновьева антизападнистского содержания: в газете «Завтра» — «Я никогда не ронял чести русского человека» (беседа с А. Прохановым, июнь), в «Правде» — «Я считаю советский период вершиной русской истории» (беседа с В. Кожемяко в двух номерах, июнь), «Модель из вечной мечты» (беседа с В. Большаковым, сентябрь), «Конец русской контрреволюции» (статья к годовщине октябрьских событий 1993 года), «Психическая атака на русский характер» (беседа с В. Большаковым, декабрь). Он ни словом не отступит от своих взглядов.

Он всегда смотрел в глаза противнику. И никогда не воевал с поверженным врагом. Махать кулаками над трупом считал делом бессмысленным и позорным. Он признавал только реального неприятеля. В 1990-е им стал для него стремительно набиравший мощь западнизм. И он все силы свои сосредоточил на этом направлении. Он вполне отдавал себе отчёт в том, насколько неравны их возможности. Он прекрасно понимал, что он — песчинка в сравнении с Западом, которому он бросил вызов. Но его это не смущало.

В праздничные новогодние дни начала 1995 года Зиновьева посетил в Мюнхене корреспондент газеты «Костромской край» Е. Зайцев, привёз с малой родины привет и подарки, горсть земли из родного Пахтино. Робел перед великим земляком, внимательно осматривался по сторонам, подмечал особенности обстановки и поведения. В своём очерке он запечатлел Зиновьева в домашней обстановке. Редкое, драгоценное свидетельство.

По указанному адресу на Завитсштрассе Зайцев прибыл загодя. «До назначенного времени оставалось минут сорок, когда подошёл к дому. Трёхэтажный белый особняк на шесть квартир. Весь в зелени. У соседнего дома огромнейшая русская берёза. Если бы она не росла за забором, мог бы подумать, что её посадил наш земляк. Улица односторонняя, окнами смотрит в поле, хотя не на самой окраине города. Перед встречей надо чуть-чуть успокоиться, привести мысли в порядок. Пошёл вдоль улицы, а вернее, по дороге, которая пересекает поле. По сравнению с Касселем здесь меньше снега. Стоят настоящие заросли какого-то культурного растения. Вокруг десятки заячьих следов — по ночам, видимо, прибегают косые лакомиться зеленью в город. Удивительно, не правда ли? Дошёл до ближайшего перекрёстка, вернулся. Стою спиной к дому, наблюдаю за уличной жизнью, где, кроме автомобилей, никого нет. Сам держу в голове — может, хозяин в окно увидит. И точно, не успел подумать, как открывается входная дверь. По увиденным портретам узнаю того, кто мне нужен.

— Вы, наверное, ко мне?

— Конечно. Только, кажется, ещё рановато.

— Проходите, — радушно приглашает хозяин.

Знакомимся. Рукопожатие крепкое. Среднего роста.

Выглядит моложе своих лет. Клетчатая рубаха массового пошива, вязаный джемпер из грубой шерсти, в котором, кажется, можно ходить по улице среди зимы. Мягкие джинсы и мягкие тапочки. Всё, пожалуй, как у русского горожанина. Густые чёрные брови, высокие залысины. <…>

Что касается квартиры, то, конечно, многие россияне могут ей позавидовать. Но в Германии я был и в гораздо лучших, не говорю уж об особняках. На пороге встречает ворчливый пёс невиданной мною породы по кличке Шарик. Огромный-преогромный бурого окраса шпиц. В породе не ошибся — это вольфшпиц, то есть волчий.

Хозяин проводит меня в гостиную, а сам зашёл в детскую помочь одеться дочке Ксюше, которой ещё нет и пяти лет. Шарик остаётся со мной. Стоило пошевелиться, как он зарычал — вот это охранник. А повертеть головой нужно, чтобы осмотреться, как поживает русский мудрец. Диван и кресла, пара шкафов, забитых до отказа книгами. Моя близорукость не позволяет прочесть заглавия на корешках, тем более шрифт латинский: тут и книги хозяина, и других авторов. Телевизор. Наряженная ёлка — до православного Рождества остаётся три дня, а до старого Нового года — десять, поэтому ёлку не разбирают.

Но вот и Ксеня выбежала — удивительно русское лицо у ребёнка. Сразу же начинает хвастаться куклами. Тоже вполне по-русски. Папа останавливает её:

— Давай-ка, Сеня, гостя накормим сначала. Небось с дороги проголодался. <…>

Идём на кухню. Оборудование — как на любой другой в какой угодно городской квартире. Может, чуть лучше, может, чуть похуже. Шкафы на стенах, небольшой столик, почему-то показавшийся мне нашего производства. Необычной для себя нахожу электроплиту. Её верхняя часть как будто из зелёного стекла. Только поставил кастрюльку, как под ней появился красный круг — уже разогрелась.

— Кормить буду щами и пельменями, — объявляет Александр Александрович. — Небось уже соскучился по русской еде? <…>

Садимся за столик — Шарик между нами. И тут он охраняет хозяина. Правда, на нечаянные толчки с обеих сторон реагирует одинаково — рычит.

— Что будете пить? — хозяин выставляет початые бутылки „Московской“, коньяка и вина.

Останавливаюсь на вине. Себе Александр Александрович наливает глотка два: если не был в жизни ярым борцом против алкоголя, то никогда и не увлекался им. Теперь тем более — годы берут своё. Так он объяснил свою символическую „порцию“. Полусухое вино приятно освежило, а таких вкусных щей, право, давно не пробовал. В русской семье даже на чужбине не забыли русской кухни. То же скажу о пельменях, которых в Германии не знают. Пока сидим обедаем, то и дело забегает Ксеня. И всякий раз она желает мне: „Приятного аппетита!“ Я даже рассмеялся.

— Приходится быть за няню, — замечает Александр Александрович. <…>

Пока сидим обедаем, Александр Александрович живо расспрашивает о жизни нашей области. Из Москвы, по его словам, все новости он узнаёт мгновенно. Интересуют его буквально все политические, экономические, культурные вопросы. Отделения каких партий действуют, кто из крупных политиков большим авторитетом пользуется, какие урожаи, что есть в магазинах, доступны ли цены для среднего костромича. Высказывает своё отношение к положению в России: смена руководства ничего не даст, надо устранять режим»^[734].

Внешне он сохраняет спокойствие, но на душе безрадостно. Стороннему человеку он этого не показывает, а другу может довериться. 8 февраля 1995 года он пишет Зальцбергу: «Очень многие понимают, что в России никогда не будет демократии западного типа и что внедрение её гибельно для России. Именно поэтому и внедряют её там. Все восклицают: что будет с Россией?! И Вы тоже, хотя считаете себя моим учеником. То, что будет с Россией, уже случилось, уже есть: её уже убили общими усилиями как врагов, так и самих русских. Особенно русских. И их собственными руками. Конечно, на этом месте что-то есть и будет. И название „Россия“ сохранится. И видимость единства. А на самом деле тут уже есть зона колонизации для всех, кому не лень, в основном — для немцев, американцев, японцев, китайцев, азербайджанцев, чеченцев, арабов и т. п. А русские вымрут. А со временем и западные люди вымрут. Одним словом, скучно. Просто скучно. Мир охвачен эпидемией глупости, бездарности, пошлости. Похоже, что западная цивилизация идёт к краху. Крах России — начало этого. Для нас сейчас главная проблема — как выжить. Мои книги не печатают, а напечатанные бойкотируют. Оля остаётся без работы. В Германии жизнь становится всё хуже и хуже. А уехать практически невозможно. Да и некуда. В Россию не хочу — она мне чужая, а я там неприемлем в принципе»^[735].

«Мне тут приходилось со всякими русскими встречаться, — делился он в разговоре с Е. Зайцевым. — Приезжали националисты, патриоты и так далее. Ведём разговоры, с чего начинать. Я говорю: „Перед вами сидит русский человек. Он был признан в мире как выдающееся явление и в литературе, и в философии, и в социологии, и в логике. Вот мои работы. Начните, если вы хотите, поднимать свою страну. А вы же болтаете общее — поднимемся, объединимся и так далее. Надо дело делать. Вот я и есть дело — делайте“. Я говорю и утверждаю: я есть точка России. Не будет меня в России — не будет России. Считайте это как символическое выражение. Вот это и есть пробный камень. Чего вы хотите — проявитесь тут. А то, понимаете, кричат: поднимать Россию, поднимать Россию. А сами начинают издавать кого? Западных и вообще нерусских авторов. И перед ними ползают на коленках!»^[736]