Состоялся банкет в честь А. А. Зиновьева, с которого он как-то быстро и незаметно исчез, и ждать его пришлось довольно долго. В гостиницу „Украина“, где он был размещён, мы приехали уже в сумерках. Проходя по фойе гостиницы к лифту, Александр Александрович заметил вывеску „Ресторан“ и, заявив, что он сегодня „сказочно богат“, поскольку только что получил гонорар за издание в России одной из главных своих книг („Коммунизм как реальность“ — вышла в свет в 1994 году. — П. Ф.), и хотел бы немедленно отметить это событие. Я с трудом его уговорил сделать это в номере.

Состоялась задушевная беседа о ключевых этапах весьма сложной и трудной жизни Александра Александровича, что я, конечно, никогда не забуду. Расстались мы, когда уже светало»^[716].

Другой свидетель этого дня, М. Кантор, увидел в эпизоде на мосту метафорический образ, из народной сказки о битве на Калиновом мосту: «Я помню его в первый день по приезде: он остановил машину у Каменного моста, — вероятно, вид на реку и Кремль показался ему важным, — выскочил из неё и пошёл по мосту, крепкий, быстрый, всклокоченный, в распахнутом пиджаке. Ему было только семьдесят семь — что за возраст для бойца! И шёл-то он вроде бесцельно, никуда, просто чтобы почувствовать город, пройти вдоль Кремля, размять ноги после самолёта. Он шёл твёрдой походкой, крепко ударяя башмаками в мост — кто раз видел, тот помнит, как ходил Зиновьев по улицам. Дошёл до середины моста и встал, расставив ноги, упёрся ногами в мост и крепко так встал, словно собрался держать на мосту оборону. Так и стоял, как упорный Иван-дурак, вылезший на мост в ожидании змея. Дошла ли до него самого эта метафора? Впрочем, для Зиновьева метафоры никогда не были вполне метафорами — Зиновьев прожил вполне конкретную, чрезвычайно конкретную жизнь, редкую для нашего времени, полного иллюзий, метафор и абстракций. На мосту встал — потому что требовалось встать именно там. Он точно выбрал место»^[717].

На следующий день, почти без отдыха, он снова был в здании Президиума Академии наук. В зале заседаний собрались десятки видных учёных, публицистов, писателей, общественных деятелей, журналистов: В. П. Аксёнов, А. В. Брушлинский, В. К. Буковский, Дун Цуншань, А. Г. Здравомыслов, В. Н. Иванов, А. Коуэн, С. Е. Кургинян, Э. Д. Лозанский, В. Е. Максимов, Г. В. Осипов, Г. X. Попов, Е. Ф. Сабуров, С. Б. Станкевич, А. С. Ципко и др. Со многими он был знаком. Кого-то не видел долгие годы, с кем-то уже пересекался в последнее время. Реакции при встрече были разные: от радостных приветствий до растерянности. Его посадили в президиум, с левого края, рядом с Аксёновым. На противоположном краю оказался Максимов.

На «круглом столе» был представлен весь спектр мнений относительно состояния дел в России и перспектив её преобразования. «Российская цивилизация завершает цикл, смысл которого мы сейчас пытаемся угадать, — мудрствовал Василий Аксёнов. — Быть может, все основные пороки этого цикла стояли на фанатичном следовании своему собственному курсу, так называемой самобытности, российской исключительности и надуманному мессианству. Всё истинное, естественное всегда связывалось с Россией, и только с Россией»^[718]. Его ви́дение будущего России было всецело западнистским: «Осмелюсь предположить, что возрождение нашей страны просто немыслимо вне контекста западной цивилизации. Для того чтобы выжить или предложить своим детям и потомкам лучшую жизнь, мы должны просто-напросто отбросить все свои благоглупости, осознать себя частью европейско-американского христианского мира. Без Запада невозможно ни одно наше возрожденческое мероприятие. Вообще неосуществим задуманный ренессанс. Пытаясь в одиночку перестроить нашу чудовищную промышленность, мы уподобились бы человеку, который хочет разобрать танк и построить из его частей концертный рояль»^[719].

Владимир Буковский решительно критиковал начавшуюся в стране реставрацию советско-бюрократического режима, перекрасившегося, как хамелеон, под новые условия и стремительно идущего по пути криминализации власти: «Для большинства из этих людей потрясение, недавно происшедшее в России, вовсе не означает революцию, они не воспринимают это как революцию, освободившую людей от тоталитарного контроля, а стало быть, требующую некоторого видения совершенно иного концептуального будущего. Они воспринимают это как продолжение своей карьеры, вполне для них естественной. Как возможность перейти из областных кресел в республиканские в той же самой системе иерархической структуры. Рыночная экономика означает для них в лучшем случае не что иное, как коррупцию, поэтому в лучшем случае от них можно ожидать преследования любой частной инициативы или в худшем — оправдания своей собственной коррупции нуждами рыночной экономики. Короче говоря, если эти люди и способны что-либо создать, то скорее всего новую мафию на месте старой. Новую политическую систему, которую за неимением специального термина я бы назвал клептократией»^[720]. Он с пессимизмом констатировал: «Прошлое возвращается. И не даёт людям жить дальше. Ничто положительное не может возникнуть в атмосфере лжи, обмана, подозрения и недоверия. И чем дольше всё это продолжается, тем меньше я, например, верю в какую-либо пользу своего приезда, в какую-либо возможность что-либо делать, тем меньше я чувствую себя здесь дома»^[721].

Гавриил Попов настаивал на дальнейшей либерализации экономики, развитии высокотехнологичных производств, на сближении с западными странами, в первую очередь с США, на кадровом обновлении власти и дальнейшей регионализации России. Последовательно и прагматично он отстаивал позиции постепенных преобразований всех сфер жизни.

Владимир Максимов не стеснялся в словах, оценивая ситуацию в стране: «По моему глубокому убеждению, нынешнюю российскую реальность можно определить лишь одним словом — растление. Растление на всех уровнях и во всех сферах. <…> 70 с лишним лет коммунисты растлевали общество беспардонной ложью. То же самое продолжается и сейчас, только ещё более гнусно и цинично, потому что ложь теперь распространяется от имени демократии. <…> Героем нашего времени становится человек, умеющий делать деньги и преимущественно в твёрдо конвертируемой валюте. Каким образом — это не имеет значения. Продаётся и покупается всё. И не вздумайте напомнить кому-либо в современной России о чести, совести, собственном достоинстве, а тем более о Родине и её интересах. Вас поднимут на смех. Об этих, по общему мнению, давно забытых понятиях помнят разве лишь замшелые апологеты прошлого. Честь не кормит, совесть не греет, от собственного достоинства шея болит. Родина там, где хорошо живётся. Даёшь рынок!»^[722] Такой России он не желал: «Я не хочу жить в России, где любой интеллектуальный мародёр или мародёрша могут оболгать Солженицына и Зиновьева, где недавние руководители советского гитлерюгенда, растлившие миллионы детских душ, которым помолчать бы от стыда за своё прошлое, позволяют себе называть меня реакционером и прокоммунистическим ортодоксом, а гонители Сахарова входят в комиссию по его наследию. Я не хочу жить в России, где недавние фарцовщики и воры, ставшие биржевыми спекулянтами, торгаши и валютные проститутки становятся примером для подражания, а интеллигенция занимается автомобильным извозом, чтобы только физически выжить. И если мне завтра предложат билет в этот рыночный рай, я возвращу его дарителям без всякой благодарности, ибо не желаю даже косвенно соучаствовать в окончательном растлении своей страны, своего народа, добавляя себя этому режиму легитимности»^[723]. Прогноз Максимова был равносилен приговору: «Я больше не хочу ни с кем дискутировать, ибо убеждён, что в самом близком обозримом будущем с этим режимом будет дискутировать сам народ и у него, уверяю вас, найдутся аргументы повесомее моих. Нынешние необольшевики в очередной раз пытаются соблазнить Россию правом на бесчестье. Что ж, она рано или поздно ответит своим исконным правом на бунт»^[724].