«Вы что, боитесь Зиновьева?» — спрашивал российских интеллектуалов руководитель дискуссионного клуба «Свободное слово», философ Валентин Толстых в одноимённой статье, опубликованной в «Независимой газете» накануне семидесятилетия своего друга и бывшего коллеги. Он писал: «Складывается впечатление, что Зиновьева явно побаиваются, не решаются вступить с ним в прямой диалог, чтобы обсудить его нетрадиционные взгляды, его оценку происходящих у нас разрушительных процессов. Позиция Зиновьева настолько отличается от всех без исключения программ и взглядов — и официальных, и всего спектра оппозиционных, — что нынешние политические лидеры предпочитают делать вид, будто ничего иного, кроме их „взаимоисключающих“ (на самом деле взаимодополняющих) устремлений и воззрений вообще не существует. Что, впрочем, не мешает им использовать, искажая и включая в свой, чуждый зиновьевским взглядам контекст многие идеи нашего выдающегося социолога, как водится, без ссылки на него. Политиков понять можно: Зиновьев с его обоснованной позицией, логикой и неоднозначным толкованием сложных исторических явлений и событий только мешает им самоутвердиться любой ценой. Но то, что его не замечает наша достославная интеллектуальная элита, — непонятно и прискорбно. Кому-кому, а уж интеллектуалам нашим, столь активно, страстно, яростно бросившимся вновь переустраивать и обустраивать Россию, кажется, Зиновьева подарила сама судьба. Обратись они к нему — глядишь, обнаружилось бы, что идейная жизнь и борьба в обществе давно вышли за пределы поднадоевшего, политизированного деления на „наших“ и „не наших“, „партократов“ и „демократов“, сторонников и противников реформ. Ведь в реальности мы имеем дело с противоборством трёх основных идей или идеологий: национальной (и националистической), либерально-демократической (и псевдодемократической), социалистической (и квазикоммунистической). И незачем упрощать сложную, многозначную картину реального состояния общественного сознания, если, конечно, всерьёз намерены расстаться с укоренившейся привычкой выдавать желаемое за сущее»^[708].

Толстых призывал всех думающих людей: «О многом можно поразмышлять и поспорить более основательно и ответственно, читая Зиновьева, нашего замечательного соотечественника, внёсшего выдающийся вклад в развитие русской общественной мысли. С ним, человеком, мыслящим в масштабе мировой истории, далёким от политиканства и идейного юродства, говорить и спорить трудно, но интересно. Так давайте воспользуемся этой редкой возможностью»^[709].

Это был одинокий голос человека.

В ответ — молчание.

Получая в те дни (23 сентября 1992 года) в Риме из рук председателя сената Итальянской Республики Джованни Спадолини престижную литературную премию «Тевере» («Тибр»), которой в разные годы были отмечены А. Моравиа, Ж. П. Сартр, Э. Юнгер, А. Миллер, Зиновьев с горечью говорил журналистам, что за неделю в Италии было опубликовано больше рецензий на его книги, чем в России за все двадцать лет его литературной деятельности.

А в частном письме признавался: «Я живу так, что откровенно говоря, не до писем. С одной стороны, всё вроде бы в порядке. А с другой — всё не в порядке. Жизнь приняла такое направление, что все обычные оценки потеряли всякий смысл. Весь мой жизненный путь — в основном серия потерь. Теперь в заключение выяснилось, что нет ни народа, для которого я мог бы быть своим и который мог бы для меня быть моим, ни страны, где мне хотелось бы закончить жизнь. Как сказал один из моих литературных героев, „Я — одинокий, в западню попавший волк“. <…> Меня как „красно-коричневого“ бойкотируют как на Западе, так и в России. Там к власти пришли герои „Зияющих высот“. Мне там места нет. А для впавшего в исторический идиотизм Запада мой взгляды — как взгляды Коперника и Джордано Бруно для католической церкви в своё время»^[710].

Статья «Я хочу рассказать вам о Западе» напоминает собой своеобразный «тезисный план», «развёрнутый проспект», «издательскую заявку» на книгу, посвящённую социологическому анализу Запада. Не случайно она заканчивается рассуждением на эту тему: «На Западе… <…> я считался и продолжаю считаться безжалостным критиком коммунизма, включая его кризисный период. И, между прочим, тут опасаются, что я начну нечто подобное делать в отношении Запада. Но я об этом не смею даже мечтать. Тут книги о Западе, подобные тем, какие я писал о Советском Союзе, не напечатают, а напечатав — не продадут и уж наверняка сделают вид, будто их вообще не было», — писал Зиновьев^[711].

Каково же было его удивление, когда он получил от своего издателя Оливье Орбана, выпустившего «Исповедь отщепенца», предложение написать именно такую книгу о Западе. На эту мысль Орбана, очевидно, натолкнули главы «Исповеди», в которых Зиновьев высказывается о западной жизни, ну и, конечно, его многочисленные выступления в прессе. Он видел, что Зиновьев уже многое продумал, сформулировал, имеет собственную оригинальную концепцию. Орбан предложил развить и систематизировать те идеи, которые разбросаны в периодике, и представить их в виде полноценного исследования наподобие его знаменитого труда «Коммунизм как реальность».

Зиновьев не сразу решился писать книгу о Западе. Тем более что такая работа требовала специального исследования, на которое у него уже не было времени. К тому же он всё активнее включался в идейную борьбу, шедшую у него на родине. Весь его интерес, всё внимание были сосредоточены на событиях в России. Ему было не до Запада. Но вот обстоятельства драматически переменились. Советский Союз, а вместе с ним Советская Россия рухнули, потерпев сокрушительное поражение в холодной войне. Всё это заставило Зиновьева по-новому взглянуть на феномен Запада, который нанёс такой сокрушительный удар могучей сверхдержаве, причём без единого выстрела. Он постоянно критиковал Запад в контексте его противостояния с СССР, предполагая в Западе возможную жертву коммунистической агрессии, но вдруг Запад оказался победителем. В чём же источник его силы? Каковы перспективы эволюции человечества на основе такого исхода исторической битвы Запада против коммунизма? Является ли эта победа на самом деле окончательной? Что на самом деле несёт мировая гегемония Запада остальному человечеству? Эти вопросы мучительным вызовом терзали его ум. Разобраться с ними стало для Зиновьева насущной проблемой. Теперь он бы взялся за книгу и без предложения Орбана.

Рабочее название книги было «Запад». Однако описывая и анализируя социальное устройство Запада, Зиновьев сделал фундаментальное открытие, которое назвал «феноменом западнизма», и добавил это понятие в заголовок. Западнизм — это тип социальных отношений, который выработался в условиях формирования и развития западноевропейской цивилизации в эпоху Нового времени и получил распространение в большинстве стран капиталистического мира. Западнизм вырос на основе капитализма, существует в условиях капитализма, но не равен ему. Капитализм — среда и средство западнизма.

В предисловии к книге Зиновьев, основываясь на результатах своего исследования, дал ёмкую характеристику западнизма: «С точки зрения социально-экономической западнизм стремится к созданию гарантированных должностей и доходов для представителей тех видов деятельности, которые не являются непосредственными производителями материальных ценностей и услуг, и к усилению частного предпринимательства как самого эффективного средства принуждения людей к трудовой деятельности и повышения производительности её. При этом частное предпринимательство не связано необходимым образом с частной собственностью. Оно может быть таковым даже в том случае, если в деловой сфере не останется ни одного частного собственника, являющегося юридическим субъектом предприятия. В сфере социально-политической западнизм стремится к усилению недемократического аспекта системы власти и управления, к усилению роли государственности, к введению недемократических элементов в систему власти и к превращению демократии в средство манипулирования массами и в камуфляж для тоталитарного аспекта»^[712].