Его «суверенное государство» изначально было выстроено с ориентацией на коммунистические идеалы. Это было единственное на земле идеальное коммунистическое государство. Реальная Утопия. Оно было отторгнуто реальным коммунизмом, но не перестало быть коммунистическим. Он и воевал всю жизнь с реальным коммунизмом не против, а за идеалы коммунизма. За свою Утопию.
Он был русским человеком советского периода русской истории. Настаивал на этом и отстаивал себя. Зиновьев, и это отчётливо видно сегодня, спустя годы, был убеждённым страстным исповедником русского пути. Но не какого-то былинно-сказочного, сусально-декоративного, а реального, во всём многообразии социального и культурного опыта. Этот путь исторически пролёг через испытания реальным коммунизмом. Он вымощен многомиллионными жертвами гражданских неурядиц, многомиллионными жертвами Великой войны, надеждами и разочарованиями, победами, достижениями, ошибками. Сворачивать с этого пути — преступление. Преступление против всех, погибших в кровавой мясорубке русского XX века. Против всех, победивших и выстоявших. Против всех, проживших и выживших. Против всех. А «демократы», оказавшиеся у власти, поддерживаемые западными государствами и институтами, делали всё, чтобы страна свернула с этого пути, отказалась от себя и превратилась в безликую территорию с покорным населением. Он не мог с этим мириться. Для Зиновьева русский путь — это путь борьбы, путь самобытности (какой бы она ни была!), путь независимости. Путь прогресса и просвещения. Путь победы. Над бедой и разрухой. Над глупостью и ленью. Над нерадивостью и безалаберностью. Над серостью. Над реальным коммунизмом в том числе.
Зиновьев всю жизнь посвятил изучению реального коммунизма. Он понял его законы. Он выявил его недостатки. Он был его критиком. Но он никогда не отрицал и достоинств этого социального строя. Более того, высоко их ценил. Он работал для того, чтобы когда-нибудь его труды помогли осмысленно, без суеты и шапкозакидательства, развивать достоинства и минимизировать недостатки русского пути реального коммунизма. Он видел значительный потенциал положительного развития на этом пути, возможности большего совершенствования тех социальных отношений, которые сложились в России в советский период её истории. Он не утверждал, что этот путь идеален. Он всегда подчёркивал, что есть изъяны, которые невозможно изжить целиком, ибо они органически присущи такому типу существования людей. Но он считал этот путь наиболее адекватным для России, а значит — лучшим.
Русский путь Зиновьева — путь решительного и неуклонного обновления. Путь преображения. Путь революции. Этим свойством русского пути он дорожил больше всего. И потому так яростно обрушивался на «демократов», предлагавших России «вчерашний день» капитализма. Потому с такой жёсткостью относился к «монархистам» и РПЦ, которые, по его мнению, тянули страну в ещё большую архаику. Для него не было «левых» и «правых». Были те, кто за Россию, живую и актуальную, и те, кто против неё.
Кому-то он казался Дон Кихотом. На самом деле был Неистовый Роланд. Верный рыцарь, оставшийся в арьергарде, чтобы прикрывать отходящие войска. Брошенный и преданный теми, кого защищал. Бившийся до конца.
Сраженье грозно, и враги упорны.
Роланд бесстрашно рвётся в гущу боя…[690]
В ожесточении схватки он доходил до крайностей, сжигая за собой все мосты.
Требовал: «Вы должны сказать: „Отменить реформы! На виселицу’ реформаторов! Это предатели, это враги… Враг занял страну!“»[691].
Убеждал: «Ни о какой законности нынешнего режима и речи быть не может. Он незаконно от начала до конца… Все законы, защищающие режим, созданный тем путчем, который возглавил Ельцин, — фиктивны. И против них — законность истории»[692].
Признавался: «Если бы я был молодым, я бы стал террористом, я бы убивать их стал. Предателей убивают»[693].
Уверял: «Если разгорится гражданская война и по одну сторону будут горбачёвцы и ельцинисты, а по другую — те, кому дороги завоевания нашей Великой Революции, всё то, что было с таким трудом и с такими жертвами создано за годы Советской власти, я попрошусь в эту новую Советскую Армию рядовым бойцом»[694].
Предлагал: «Взять установку на революцию, продолжить дело, начатое в 1917 году»[695].
Советовал: «Первым делом покончить с контрреволюцией»[696].
Внушал: «Начинать надо с малого — с повсеместного сопротивления приказам центральной предательской власти… Со временем такие очаги сопротивления образуют широкий фронт, и это позволит провести решительную, равную Сталинградской, битву. Нужен новый Сталинград»[697].
Бьёт так, что не выдерживают копья:
Уже пятнадцать раз он брал другое…[698]
Настаивал: «Нужно порвать с Западом. Прямо сказать: пошли вы к чёртовой матери, у нас свой путь!»[699]
Гневался: «Всё, всё порушили идиоты. Да, многое подлежало критике, обновлению. Но ни один разумный человек не станет строить новый дом, разрушая старый»[700].
Бранился: «На смену одному кретину приходит другой кретин — Горбачёв. На смену ему — ельциноиды, ещё большие суперкретины. Идёт борьба кретинов, кто кого перекретинит»[701].
За Дюрандаль он взялся, меч свой добрый[702]…
Лютовал: «В этой ситуации нужен человек типа Сталина… Если такой человек появится (а он должен появиться), что он будет вынужден сделать? Арестовать Горбачёва, Яковлева, Шеварднадзе и их выкормышей и повесить! Повесить в 24 часа! Потом всех этих монархистов, радикалов, анархосиндикалистов — всех в трудовые лагеря! Нет другого пути спасения страны! Сегодня уже нет. Иначе этот гной всё захлестнёт, всё задушит».
Стонал: «Великая Россия предаёт две трети человечества, которое с надеждой смотрело на неё. Это кошмар, шок без надобности. В самый решительный момент открыли ворота крепости. В этом смысле наш народ покрыл себя неувядаемым позором на всю обозримую человеческую историю»[703].
Безжалостно Роланд разит врага,
Но он в поту, в жару и жив едва.
От боли у него темно в глазах…[704]
Его яростные глаголы и безжалостные прогнозы повергали в ужас интеллектуалов как России, так и Запада. Даже оппозиционная Ельцину «Правда», публикуя не самое эмоциональное интервью Зиновьева, в котором он давал анализ ситуации в России и в мире после краха СССР, в постскриптуме сочла нужным отгородиться: «Решая вопрос о публикации этого интервью, сотрудники редакции разошлись во мнениях. Ряд высказываний знаменитого автора вызвал активные возражения. Раньше бы поправили текст, и дело с концом. Теперь хотим доверить эту работу читателям. <…> У А. А. Зиновьева репутация суперинтеллектуала. Но верно заметил Фёдор Михайлович Достоевский: для того, чтобы быть умным, одного ума мало»[705].
Приходилось объяснять: «Прежде всего прошу не смешивать мои личные симпатии и антипатии с моей позицией как исследователя советского и западного общества»[706]. Неистовый Роланд уступал место смиренному Ивану Лаптеву. В марте 1993 года в Париже на конгрессе «Небо Европы. Второе возрождение», где его слушали среди прочих участников и многие московские «властители дум», он говорил: «Я всю жизнь был критиком коммунистического режима. Меня обвиняют в том, что я являюсь красно-коричневым. Я прошу вас прислушаться внимательно к одной очень простой вещи. Есть вопрос и ответ на вопрос, и отношение к тому, что я говорю в своём ответе на вопрос. Я приведу вам пример. В 1978 году меня выбросили из страны как антикоммуниста, антисоветчика. Ко мне приходили политики, журналисты, представители секретных служб. Меня спрашивали: „Можно разрушить Советский Союз?“ Я говорил: „Можно. Но давайте договоримся с самого начала — то, что я скажу, это не есть мои желания. Советскую систему можно разрушить так-то, так-то и так-то. Но это не значит, что я хочу этого“. <…> Прошли годы. Сейчас тоже ко мне журналисты приходят, особенно из России. Обращаются с вопросом: „Можно ли восстановить Советский Союз?“ Я им отвечаю: „Можно“. — „Как?“ Я говорю: „Очень просто. Вот так: отстранить от власти всех реформаторов и демократов, арестовать Горбачёва, Ельцина и т. д. Расстрелять их или повесить. Но это не значит, что я этого хочу. У меня нет такого желания“. Я говорю: „Если вы хотите восстановить прежнюю систему, вы должны отстранить демократов и реформаторов от власти, расстрелять самых главных и активных деятелей, восстановить коммунистическую партию и т. д. Послушайте внимательно — если вы хотите“. Им следовало бы задать и другой вопрос: хочу я этого лично или нет? Но мне этот вопрос не задают, хотя я с самого начала во всех интервью предупреждал: „Это не есть моё желание. Это — наблюдение исследователя“. Во всех интервью этот аспект опускается. Отчасти умышленно, отчасти в силу неспособности понять, тонкости проблемы. И создаётся образ Зиновьева, ложный образ. Так, как создавался раньше образ антикоммуниста, хотя я не был антикоммунистом, но не был и коммунистом. Создаётся образ Зиновьева — врага преобразований, хотя я не являюсь их врагом, но и не являюсь их поклонником. Я всегда был человек-государство. Я ходил, как говорится, сам по себе. Если бы мне сейчас задали вопрос: „Можно ли разрушить Россию до основания?“ Я отвечу: „Можно“. — „Как?“ — спросили бы меня. Я отвечу: „Продолжать ельцинскую политику. И Россия погибнет“. Но это не значит, что я хочу гибели России. Я хочу, чтобы вы поняли эту тонкость. Во всём том, что опубликовано в России по моему адресу, вот этот аспект снят. Из меня всё время пытаются сделать какую-то политическую фигуру. Я не политическая фигура. Поймите это. И не буду никогда. Вот тут на днях Селюнин мне сказал: жалко, что я не с ними. Я не с вами, я вам говорю, но я и не с вашими врагами. Я ни с кем. Я не хочу быть ни с кем. Это моя жизненная позиция. Может быть, это плохо, может, это безнравственно. Но я таким сложился, мне ведь семьдесят лет. Поздно меняться. Я ни с кем. Я с самим собой. Я не коммунист, я не антикоммунист, я не демократ, я не антидемократ. Я не против преобразований, но я не за них. Это очень существенно. Моя жизненная установка заканчивается пониманием. Я хочу понять, что происходит. Я хочу моим соотечественникам сказать истину. Как я её понимаю»[707].
