Однако ГКЧП оказался не в состоянии взять в свои трясущиеся руки всю полноту власти. Проявив инициативу, ГКЧП не смог реализовать свои властные преимущества, мобилизовать население в свою поддержку. Напротив, допустил ряд грубейших ошибок, которые привели его к скорому и масштабному поражению. Радикальному крылу «перестройщиков» во главе с Ельциным, при деятельной поддержке Запада удалось предотвратить переворот.

Зиновьев расценил случившееся как «историческую трагедию». Именно так он назвал статью, которая появилась в московской газете «Политика» уже в сентябре. В ней он не только дал детальный анализ августовских событий, но и показал их место в исторической перспективе. Читая её, трудно поверить, что она написана «по горячим следам», настолько масштабна и обоснованна предложенная в ней трактовка случившегося. Зиновьев, хотя и не скрывает своих эмоций и симпатий, стремится дать максимально объективную оценку действий всех участников событий. Он признаёт бездарность ГКЧП. Отмечает самоубийственную пассивность руководства КПСС. Наблюдательно-выжидательную безучастность широких масс населения. Решительность Ельцина и его сторонников. Активную роль Запада.

Говоря о последствиях победы радикалов, он обращает внимание на то, что, прикрываясь лозунгами демократии, они на самом деле идут по пути волюнтаризма, по сути ничем не отличающегося от сталинизма, и что со временем в стране будет установлен режим самой непримиримой диктатуры, которая будет выдавать себя за цивилизованное государство западного типа. «Нужен длительный трагический опыт, — писал Зиновьев, — прежде чем массы увидят в обманчивой оболочке демократии более страшный режим, чем тот, который они разрушают под лозунгами свободы и благополучия. Когда люди поймут это, будет уже поздно»^[685].

Особое внимание в статье уделено роли Запада, который ради победы над коммунизмом готов поддерживать любые силы деструктивного характера, вне зависимости от того, чем это обернётся для народов СССР. Западу нет до них дела. У него свои интересы. И главный — победа над стратегическим противником. Запад использует все имеющиеся у него для того средства, и это его право. Осуждать его за это бессмысленно. Борьба есть борьба. И борьба эта не окончена. «Окончание „холодной“ войны было не окончанием войны Запада против советского блока, а лишь началом нового периода войны, который я называю „тёплой войной“. Это — настоящая война, новая форма мировой войны»^[686]. Важно об этом не забывать.

Свою статью Зиновьев заключил горьким обобщением судьбы русского народа в XX веке: «Русские люди совершили трагический шаг, пойдя в своё время на коммунистическую революцию. Но они совершают не менее трагический шаг, отказываясь от результатов своей нелёгкой более чем семидесятилетней истории. Я не вижу никаких оснований для восторгов ни по поводу попытки переворота, ни по поводу её провала. И то и другое сработало одинаково в пользу рокового движения к национальной катастрофе»^[687].

Но если в статье он всеми силами сдерживал свою ярость, то в романе он отвёл душу. Последние страницы романа наполнены картинами разгула «победившей демократии». Партград срочно переименован в Царьград. Епископ партградский в кафедральном соборе торжественно «венчает на управление» полномочного представителя Ельцина, памятную многим читателям Зиновьева беспринципную партийную карьеристку Маодзедуньку, вовремя перерядившуюся в демократические белые одежды. Зиновьев-карикатурист не сдерживает своего сатирического пера. И никого не прощает. Никого не щадит.

В финале Чернов встречает несостоявшегося Бога, «народного целителя» Лаптева.

«— Что Вы думаете о происходящем?

— То же самое, что и Вы. Бессовестные демагоги, используя разочарование людей в нашем образе жизни, пробудили в них надежду на то, будто стоит лишь поломать то, что было, как сразу наступит рай земной. Поломать — поломали, а вместо улучшений — ухудшения. Люди понадеялись на то, что кто-то другой за них сделает то, что нужно для восстановления нормальной жизни. И никто пальцем не шевельнул для этого. Активные негодяи воспользовались этим. Теперь люди почувствовали, что они в ловушке, и в отчаянии готовы крушить всё до конца.

— На что же теперь надеяться?

— Надеяться?! Вот не ожидал от Вас услышать это глупое слово!

— Почему глупое?

— Что такое надежда? Последняя соломинка, за которую цепляется утопающий в помойке бытия. Надежда есть самообман. Ничто так разрушительно не действует на сознание, как надежда. Надежда обычно не обоснована. А если она обоснована, она не надежда, а нечто другое — уверенность. Она чаще не сбывается. А когда сбывается, она не приносит ничего неожиданного и не радует так, как если бы то же самое случилось без неё. Осуществление надежды приносит временное удовлетворение. То, что приходит без неё, даёт радость навечно. Отсутствие надежды не есть состояние безнадёжности. Это — свобода как от состояния надежды, так и от безнадёжности. Надежда делает жизнь тревожной и тоскливой. Отсутствие её успокаивает. Надежда есть лишний груз. Сбросьте его! По жизни надо идти налегке.

— А если идти некуда?

— В таком случае уходить из жизни надо налегке, сбросив груз надежд. Выход, Чернов, есть из любой безвыходной ситуации: исчезнуть. Наше появление не было необходимым. Его могло и не быть. Зато наше исчезновение неизбежно. От него нельзя уклониться. Мир игнорирует наше существование. От нас не зависит ничто, кроме одного: исчезнуть. Я должен с Вами попрощаться. Меня ждёт очень важная персона. Страдает наростами в заднем проходе. Как это символично для России! Человек с задатками и претензиями творца новой религии должен ковыряться в заднем проходе одной из гнусных тварей, рождённых нашим народом.

— Что это за персона?

— Маоцзедунька»^[688].

Надо ли говорить, что роман вышел только по-французски.

Девяностые годы стали духовным испытанием для Зиновьева. Он тяжело переживал историческое поражение своего народа. Особенно угнетало то, что его личная борьба с реальным коммунизмом, которую он начал в годы, когда строй был в полной своей силе и представлял собой грозного противника, борьба, которую он вёл всю жизнь, не изменяя избранному пути, оставаясь самим собой, отстаивая в ней самого себя, борьба, которой он принёс столько жертв, была извращена в самой её основе и использована против его страны, против его народа. Его мучил вопрос, как и почему произошло то, что он оказался в лагере врагов своего народа. «Как же получилось, что в результате множества поступков, которые стоили мне жертв, страданий, мучений, риска, мужества, терпения и т. д., в итоге я оказался в таком положении?»^[689] Есть ли в том его личная вина? Или это вообще проблема иного порядка? Ведь его критика реального коммунизма была открытой, доступной всем. Почему же его исследованием, его пониманием реального коммунизма воспользовались враги? Почему никто из своих не захотел принять его во внимание и начать совершенствовать и укреплять систему?

Девяностые годы он провёл в отчаянном подвиге патриотического служения. Для многих странен и удивителен был «поворот» Зиновьева к коммунизму. Читатели «Зияющих высот» и «Светлого будущего» расценили это как предательство или старческое безумие. Взгляд их скользил по поверхности. Как всегда, никто ничего не хотел понимать. Никто не хотел вникать в то, что говорил другой. Мерили своей меркой. Конечно, в той обстановке острого политического противостояния, которая царила в постсоветской России, разбираться в тонкостях и нюансах мысли, в её диалектике не было ни возможности, ни желания. Страсти и взаправду кипели! «Демократы» и «красно-коричневые» сошлись в непримиримой борьбе. Шла откровенная драка. До крови. И в этом контексте Зиновьев выглядел чуть ли не апологетом коммунизма и Советского Союза, то есть ретроградом и отступником. Но всё было с точностью до наоборот. Зиновьев был сверхпрогрессивным. Более чем последовательным.