Ответ на волнующий его вопрос не заставил долго ждать. 24 июля 1991 года «Литературная газета» опубликовала пространную, однако, без подписи рецензию на книжку, изданную «Московским рабочим» («Гомо советикус. Пара беллум»). При сдержанно уважительном отношении к Зиновьеву и его заслугам перед диссидентским движением автор статьи не скрывал чуждости ему эстетической и мировоззренческой позиции Зиновьева: «Читать это интересно, но… неприятно. Слишком высокомерный и местами развязный тон ставит между автором и читателем стену холодного отчуждения. Вообще, от книги веет холодом. Однако знать правду, которую она в себе несёт, необходимо. Хотя бы для того, чтобы с нею не согласиться. <…>

Его главная книга „Зияющие высоты“ в настоящее время также издана в нашей стране. В желчной, сухой и рациональной прозе Зиновьева, не претендующей на высоты художественного стиля, как ни странно, господствует своеобразный „эстетизм“. Безукоризненно точный анализ двух мировых систем — Запада и коммунизма, — если не ошибаюсь, доставляет писателю чисто эстетическое наслаждение и не связан ни с какими моральными обязательствами.

Это можно сравнить с профессиональной гордостью опытного хирурга, выполняющего сложную, но, в общем, привычную для него операцию на глазах у ошеломлённых зрителей. Сияют простыни, сверкает нож, течёт кровь, пульсируют органы…»^[679]

Анонимный рецензент довольно точно выразил реакцию достаточно большого круга советских читателей. Реакцию неприятия. К сожалению, она была ему хорошо знакома и ожидаема, потому и вызывала тревогу: «Прав или нет Александр Зиновьев в своих расчётах и прогнозах, не мне судить, — заключал свой отклик рецензент „Литературной газеты“. — Возможно, что и прав. Только я этой его правды не хочу, поскольку в ней нет решительно никакого смысла»^[680].

Тем временем он решил переработать и завершить последний роман из цикла «Искушение». Он получил название «Революция в Царьграде» и тематически был связан с «Катастройкой». При этом, как и другие книги этого цикла («Иди на Голгофу», «Евангелие для Ивана», «Живи»), роман, предлагая социологический аспект изображения действительности, во многом принадлежит философскому жанру. В центре внимания Зиновьева здесь вопрос о бунте, об экзистенциальном протесте, который является, по его мнению, неотъемлемой частью человеческой личности. Без способности протестовать человек для Зиновьева не существует.

«Если вообще существуют какие-то неотъемлемые права человека, то первым из них следует назвать право на индивидуальное восстание. Это — единственное право, за которое не надо сражаться: восстав, ты уже одним этим завоёвываешь право восстать. За все прочие права надо сражаться, а значит — восставать. Так что право на восстание вообще есть изначальное право всех прав. Можно лишить человека физической возможности восставать, например, посадив его в тюрьму или убив. Но нельзя лишить его права на восстание. Человек, посаженный в тюрьму или убитый за попытку восстания, тем самым реализовал своё право на восстание», — полагает главный герой романа безрукий инвалид Юрий Чернов^[681]. Своим врождённым физическим уродством он обречён на восстание, иначе, смирившись, он перестанет быть человеком, и так-то — «недочеловек».

Зиновьев, вместе со своим героем, пристально всматривается в различные формы бунта. Обращается к своему личному опыту протеста. Давнего, детского, когда мечтал об убийстве Сталина. Юношеского, связанного с проектом победить мир достижениями своего гения. Зрелого, в форме суверенного государства из одного человека. Он рассматривает исторические примеры политического противоборства. Террора — от героев «Народной воли» до покушения на Горбачёва в ноябре 1990-го. Диссидентства. В конце он приходит к трагическому выводу, что бунт в современных условиях невозможен. Упразднена сама ситуация бунта. Она унижена, опошлена установившимися социальными отношениями, сведена к банальной уголовщине или болезни (сумасшествию). Бунт уже не протест, а — бизнес, политическая карьера, досуг. В крайнем случае, несчастный случай. Всё что угодно. Его можно купить. Его можно продать. Его можно украсть. Его можно лечить. Но если нет возможности бунта, нет и возможности существования человека. И Зиновьев проклинает мир, который упразднил ситуацию сопротивления. Он его презирает. Он отрекается от него. Возвращает билет.

В «Иди на Голгофу» Зиновьев открыл ужас невозможности в современном мире великой жертвы Голгофы, а значит, и нового пришествия Бога. В «Живи» поставил под сомнение возможность сосуществования с миром в форме личного суверенного государства. В «Революции в Царь-граде» обнаружил перерождение социальности из средства формирования личности в орудие её полного уничтожения. Бог умер, но и человек умер. Осталась лишь «сумма живого», как говорил Андрей Горев в романе «Живи», знакомец Чернова. «Копошение червей».

Вместе с тем «Революция в Царьграде» острополитический роман. Действие происходит всё в том же Партграде. В дни катастройки. Герои ведут раскалённые дискуссии о том, что происходит со страной, с обществом, с народом. Мнения их резки и категоричны, безжалостны и… бессильны.

«— Идеи интернационализма тоже потерпели крах. Дело идёт к развалу империи. Все стремятся к национальной определённости и независимости. А чем мы, русские, хуже других. Я лично за выход России из Советского Союза и за превращение её в федерацию русских государств. Ельцин прав!

— Наша область тоже будет самостоятельным государством?

— Не говори пошлостей! России для её возрождения нужна национальная духовная элита и своя правящая аристократия.

— Так, может быть, царя обратно пригласить? На Западе нам уже заготовили.

— Президент или царь — какая разница?!

— До чего мы докатились?!

— А ты предложи что-либо получше!

— В нашей стране, — сказал Горев, — максимум возможного был достигнут в брежневские годы. Как показывает опыт перестройки, любые преобразования ведут лишь к ухудшениям и к гибели страны. Можете меня называть как угодно, но моя позиция такова. Наша страна не нуждалась ни в какой перестройке, ни в какой революции сверху, ни в какой западнизации. Нужны были не маниакальные планы, а преобразования и усовершенствования обычными методами, не вызывающими сенсаций на Западе. Я считаю политику перестройки не просто ошибкой, а преступлением перед страной и народом.

— Что ты предлагаешь? Возвращаться назад?

— В прошлое не возвращаются. Надо восстанавливать нормальный порядок в стране.

— Что ты считаешь нормальным порядком?

— То, что построили за семьдесят лет нашей истории.

— Никогда бы не подумал, что в тебе таились такие махровые консервативные идеи, — сказал Слепой.

— Я этого тоже не знал, — сказал Горев. — Я, как и все вы, мыслил на уровне личной неустроенности. Только теперь, когда над страной нависла угроза гибели, я начал кое-что соображать на более высоком уровне — на уровне исторической ответственности за судьбу страны и народа.

— А стоит ли наша страна и наш народ того? — сказал Фюрер. — Я думаю, что есть один выход: последовать примеру Запада»^[682].

В головах — каша.

В самый пик работы над романом из Москвы пришло известие о политическом перевороте. Нечто подобное он неоднократно предсказывал. Но «подобное» вовсе не есть «именно такое». Именно такого развития событий он предвидеть не мог. Он не мог предвидеть политического предательства со стороны высшего руководства страны. Он был уверен, что у тех людей, что оказались на вершине власти, достанет ответственности уберечь страну от исторического поражения. Он воспринял отставку Горбачёва как начало реальной контрперестройки, которая положит конец безудержному реформаторству «перестройщиков», позволит навести порядок в стране в соответствии с законами существования коммунистического общества брежневского периода. 20 августа в «Фигаро» появился его комментарий, в котором он убеждённо говорил, что свержение Горбачёва есть благо для страны, так как его реформы были бессмысленны и безумны: «Нет сомнения, в течение нескольких месяцев государство восстановит свои элементарные структуры. Это основная задача советского руководства»^[683]. Перестройку и её «путчевый» финал он называет «бурей в болоте»: в фундаментальных основах советское общество не изменилось, настаивает он. «Что может дать буря в болоте?»^[684]