Он предупреждал, что понятия «демократия», «рынок», «частная собственность», «многопартийность» и другие используются в сильно идеологизированном значении и не отражают подлинной реальности. Что они даже и в таком качестве суть понятия сугубо капиталистического мира, в нём возникшие и описывающие явления специфически характерные для капитализма, а в применение к советскому образу жизни они вовсе бессмысленны, а то и деструктивны. «Если допустить, что Россия всерьёз встанет на путь западнизации, это ещё не будет означать, что тут вскоре заживут по-западному. <…> Её на пути западнизации скорее всего ожидает новый трагический период, в результате которого выгадает ничтожное меньшинство далеко не лучших её граждан, а большинство будет ввергнуто в пучину страданий»^[673].

Он предостерегал от западнизации России как от процесса насильственного искажения выработанных русским советским народом социальных технологий выживания: «Россия уже определила свою историческую судьбу. Как бы мы ни относились к коммунизму, к Ленину, к Сталину, к КПСС, к КГБ, к Брежневу и прочим явлениям нашей истории и жизни, нам не удастся отклониться от осознания одной горькой и безжалостной истины: историческая судьба России настолько прочно срослась с коммунизмом, что попытка отказаться от него и перейти на путь западнизации равносильна исторической гибели самой России, выпадению её в число народов неисторических»^[674].

Почему он вдруг стал «защитником» того, с чем, казалось бы, всю жизнь боролся? По всем статьям, он должен был радоваться, что ненавистный ему коммунизм отступает, что наконец-то на его родине начнётся новая, свободная, справедливая, демократическая жизнь? Но он знал свою родину. И знал, что новая, свободная, справедливая, демократическая жизнь в ней долго ещё не установится. Потому что, во-первых, «свободная, справедливая и демократическая жизнь» в принципе невозможна. Это утопия. Даже на Западе, который столько сил положил на её достижение, её нет. Справедливых обществ на земле не бывает. Во-вторых, в одночасье такая жизнь не устанавливается. Ввести демократию указом Верховного Совета или каким-либо иным декретом, решением, постановлением невозможно. Это многолетний, многовековой процесс, который обусловлен многими факторами, в том числе историческими, географическими, климатическими, демографическими и др. Социальный строй не головная абстракция или политический акт, а конкретная форма существования народа, выработанная им в течение веков в определённых условиях и обстоятельствах жизни. Любое насильственное вмешательство чревато жертвами. Россия в XX веке заплатила слишком дорогую цену за то, чтобы выйти на некий терпимый уровень жизни. Он несовершенен, он убог, он даже уродлив, но он есть. Он таков, каким он может быть на данный исторический момент. Новой ломки Россия просто не вынесет. Прежде, чем начнётся какая-то мифическая «свободная, справедливая и демократическая жизнь», в стране на многие годы воцарится хаос. Он не хотел своей родине такой участи.

Да, он выступил пристальным критиком коммунизма. Да, он выставил «гомо советикуса» на всеобщее обозрение. Но он никогда не призывал к уничтожению коммунизма. И тем более к уничтожению советских людей. Он был оппозиционером, но не предателем. Он призывал Запад к сдерживанию Советского Союза, но не к войне с ним. В энергичном противостоянии Запада советскому строю он видел ресурс для развития каждой из сторон. Он бежал от коммунизма в практику «суверенного государства», но он признавал, что коммунизм доказал свою жизнеспособность. Что это реальная альтернатива капиталистическому типу социального устройства жизни. У неё есть свои преимущества и свои слабости. Он всё время говорил о том, что нужно серьёзно и ответственно осмыслять опыт реального коммунизма, работать с ним, искоренять или минимизировать недостатки, укреплять и насколько возможно совершенствовать достоинства. Его не слышали. Его не слушали. Его не хотели слушать. А то, что слышали, не понимали или понимали превратно. В этом была его духовная драма. Он был отщепенцем. Но он не был врагом. Свои книги он писал для советских людей, а не против них.

Реакция на статью была незамедлительной. Читатели точно ждали приглашения к подобному разговору. «Русские мальчики» (и «девочки») по всем городам и весям страны наперебой заговорили о «вековечных вопросах». Как писала в обзоре редакционной почты О. Кучкина, «Сначала пришла телеграмма: „Огромное спасибо за статью настоящего советского патриота товарища Зиновьева… необходимо добиться, чтобы каждый советский человек… внимательно вник… куда пихают страну словоблуды перестройки… в прошлом штурман самолёта, ныне пенсионер Горбатов Георгий Васильевич“. Дальше — сотни писем и полнейший разнобой. От товарища — к господину. От поддержки — к отторжению. От благодарности — к поношениям. И обратно»^[675].

Он говорил простые и очевидные вещи, но не все хотели слышать их. «Помутнение мозгов» достигло крайней степени. В редакцию «Комсомольской правды», наряду с письмами тех, для кого слово Зиновьева стало предметом мучительных раздумий и попыток разобраться с тем, что происходит в стране, посыпались и письма протеста против «очернительства Запада». От лица всех обиженных «западников» выступил Марк Захаров. «Комсомолка» не могла отказать в публикации народному депутату СССР и одному из «прорабов перестройки». Его «реплика», появившаяся на страницах газеты буквально через несколько дней, носила вызывающе хамский заголовок: «Возвращайся, браток!» и была пронизана язвительностью в адрес не спешащего покинуть «тлетворный Запад» Зиновьева. Причём смысл статьи Зиновьева был в ней грубо извращён. Зиновьев выставлен защитником застоя и экономической деградации, оголтелым ретроградом, протестующим против улучшения жизни в стране, против изучения и внедрения передовых технологий и социальных практик. «Если Вы действительно искренни в своём эссе, живописующем ужасы западноевропейской экономики и права, — заключал свою заметку Захаров, — я уверен, Вы обязательно бросите мир толстосумов, джазменов, биржевых маклеров и эксплуататоров человека человеком. Если курящий — захватите с собой курево, у нас свой путь, своя экономическая и политическая гордость, и мы её вряд ли поменяем до Вашего приезда»^[676].

Примечательно, что декларация русского коммунизма Зиновьева была напечатана в «Комсомольской правде» за три дня до публикации на её же страницах программного манифеста Солженицына «Как нам обустроить Россию». На арену «гласности» выходили идеологические тяжеловесы. В умах читателей шла настоящая битва титанов.

«В голове — каша… что нам нужно… капитализм, коммунизм или ещё что-то», — признавалась семнадцатилетняя читательница «Комсомолки»^[677]. Под этими словами могли бы подписаться тогда (впрочем, как и сегодня) миллионы.

Эту «кашу» Россия будет расхлёбывать ещё долго.

Признаться, он волновался, как будут приняты в СССР его книги. Он видел, что идейный контекст в стране задают совсем иные тексты, да и общественный интерес к серьёзной литературе значительно спал. Митинговая публицистичность прямого действия потеснила художественные тексты сложной идейно-эстетической организации. Это беспокойство чувствуется в его ответе на вопрос корреспондента нью-йоркского «Нового русского слова», как он воспринимает начавшуюся в СССР публикацию своих книг: «Разумеется, я рад тому, что русские люди смогут познакомиться с моими книгами. Но радость отравлена тем, каким образом они начинают попадать туда… Если бы они вышли в своё время, эффект от них был бы совсем иной. Они сыграли бы какую-то роль в эволюции ситуации в стране. В той обстановке, которая имеет место в России сейчас, эффект от моих книг резко снижается. Мне довольно трудно судить на эту тему… Посмотрим, что произойдёт. Во всяком случае, этот, так называемый „процесс моего литературного возвращения“ происходит очень вяло, медленно. Друзья сообщают, что в этом году ожидается опубликование „Зияющих высот“, отрывки уже напечатаны в журнале „Октябрь“. В журнале „Смена“ появились страницы „Иди на Голгофу“. Трудно пока судить, какая будет реакция, но несомненно одно — это чрезвычайно важно. Ведь главным объектом моей критики была не столько система власти и социальный строй советского общества, сколько олицетворяющая их среда, в которой мне пришлось жить. А эта среда осталась. Более того, герои „Зияющих высот“ фактически пришли к власти. Я, конечно, не рассчитываю на их благосклонность ни в коем случае — имею в виду благосклонность со стороны реформаторов, перестройщиков — тех людей, которые сейчас фигурируют на сцене советской истории»^[678].