Интервью заканчивалось темой возвращения на родину.
«БОЛЬШАКОВ: Вот вы оторвались совсем от Родины. И даже сейчас не торопитесь ну хотя бы на время приехать. А ведь должно быть обидно — вы один из самых известных русских писателей на Западе сейчас, а на Родине ваши книги практически мало кто читал.
ЗИНОВЬЕВ: Я не вижу никакой трагедии в том, что русский писатель живёт и работает на Западе. В истории нашей литературы таких примеров немало. А приехать я готов. Я бы с удовольствием прочитал курс лекций в университете. БОЛЬШАКОВ: Вы как-то говорили, что хотели бы прежде всего опубликовать на Родине „Зияющие высоты“, а уже потом всё остальное.
ЗИНОВЬЕВ: Конечно, я хотел бы вернуться в Россию со своими основными книгами, такими, как „Зияющие высоты“, „Жёлтый дом“, „Иди на Голгофу“, „Гомо советикус“, „Парабеллум“, и другими. Если результаты моего творчества представляют какую-то ценность для советской культуры или для русской культуры (сейчас это почему-то противопоставляется, но я не мыслю себе Россию не советской и думаю, что бессмысленно строить проекты на этот счёт), то пусть берут. Ведь это всё сделано, жаль, что пропадёт. Я не претендую на роль пророка в своём отечестве. И здесь не ряжусь в пророки. Я мастеровой, я рядовой мастеровой, делающий книги, испекающий идеи и гипотезы.
БОЛЬШАКОВ: Что ж, будем надеяться, что возвращение состоится.
ЗИНОВЬЕВ: Думаю, что русская культура от этого не прогадает»[666].
1 июля 1990 года указом Президента СССР Александру Зиновьеву, Владимиру Максимову и Жоресу Медведеву было возвращено советское гражданство. На это известие он отреагировал спокойно, с обычным достоинством и сдержанностью: «Это важное признание моей литературной и научной деятельности. Это также важно и в том смысле как признание того, что было ошибкой в своё время высылать меня из страны и лишать гражданства»[667].
Зальцбергу сообщал: «Мне вернули советское гражданство, причём — без моей просьбы. Это — ещё один повод для нападок на меня. В Москве вроде собираются печатать „Зияющие высоты“ и „Гомо советикус“. Но Вы знаете советское общество. Пока раскачаются, желание пропадёт. Советские писатели и философы совсем не в восторге от того, что мои книги могут появиться в России. Я отношусь к тем немногим исключениям, которым нужна не свобода, а покровительство, защита от братьев-писателей и братьев-учёных, и вообще нужна защита от того, что Пушкин называл чернью, а я бы назвал интеллектуальным плебейством»[668].
Итак, путь на родину был открыт. Но он не спешил возвращаться. В блиц-интервью Дж. Глэду для «Радио Свобода» по телефону из Мюнхена 12 июля на вопрос: «Так что, при желании, вы могли бы получить советский паспорт?» — он ответил: «Да, но такого желания пока нет», чем весьма озадачил интервьюера. Озадачились его холодностью и в раскалённой политическими страстями Москве, где несомненно ожидали в свой адрес очередных аплодисментов и слов благодарности.
На самом же деле всё было просто. По-человечески. Своими резонами он поделился в очередном интервью с Большаковым для «Правды»: «Прежде всего я жду выхода своих книг в СССР и реакции на них читателей. От того, как будет воспринято моё творчество советским народом, зависит, конечно, многое. Я жду также и возвращения отнятых у меня научных званий и титулов. Ведь если ехать в СССР, то не туристом, а выступать с лекциями, в том числе как учёному-философу. И наконец, у меня слишком много обязательств здесь, на выполнение которых требуется время. В первую очередь — это договоры с издателями. Я пишу сейчас книгу, для работы над которой необходимо ездить по всему миру. Здесь мне это оплачивают в валюте. Кто это будет делать в СССР? Вряд ли я найду там столь щедрого спонсора. И есть ещё одно, весьма важное обстоятельство. Четыре месяца назад у меня родилась дочка, Аксинья. Так что пока в практическом плане мой вопрос о возвращении на родину не стоит. Но я был и остаюсь русским, советским писателем, а это — самое важное»[669].
И если не телом, то словом он решительно возвращался в СССР. 23 августа в независимом издательстве ПИК (при участии МШК МАДПР) была сдана в набор «рукопись» «Зияющих высот»! Запланированный тираж 250 тысяч экземпляров!!! Для первого советского издания Книги он подготовил её новую редакцию, точнее тот её вариант, который сделал ещё в 1976-м, когда получил в руки первые её экземпляры. Изменил структуру: вместо трёх частей («Зияющие высоты», «Решение» и «Поэма о скуке») сделал пять («Баллада о неудачниках», «Притча о пустяках», «Сказание о Мазиле», «Легенда о Крикуне», «Поэма о скуке»). Вместо краткого «Введения» написал более объёмное «Предисловие». Включил полный вариант стихотворной «Баллады о неудачниках». Добавил несколько фрагментов с названием «Справка», дополнил сюжетную линию «Очередь». Изъял довольно объёмную часть текста о Мазиле и практически полностью эссе об эстетике Эрнста Неизвестного, сократил несколько фрагментов о Правдеце. Выправил опечатки (в частности, загадочного «Лодера» превратил во вполне вменяемого «Лидера»), 19 октября книга была отправлена в печать. В типографию «Уральский рабочий». В Свердловск. Привет Ельцину!
15 сентября в газете «Комсомольская правда» появилась полосная статья Зиновьева «Я хочу рассказать вам о Западе». Во вступительном слове он признавался: «Когда меня попросили написать для „Комсомольской правды“, я был смущён. И было отчего. Впервые в моей жизни ко мне обратились с такой просьбой из советской газеты. Да и о чём писать? Сейчас в России в почёте те, кто оплёвывает всё советское, включая советский (коммунистический) социальный строй и советскую историю. Теперь это не только не наказуется, но даже поощряется и стимулируется сверху. Я к такого рода „храбрецам“ отношусь с презрением и быть в их числе не хочу. Но и вступаться в защиту советского социального строя и советской истории мне тоже не пристало. Я встал на путь их критики тогда, когда нынешние их оплёвыватели либо ещё не родились, либо готовились влиться в ряды их апологетов, либо уже ревностно служили им в качестве комсомольских и партийных карьеристов, а также в качестве интеллектуальных лакеев идеологии. И менять свою жизненную ориентацию я не собираюсь. Но тут я вспомнил, что двенадцать лет прожил на Западе, невольно присматривался к тому, как тут живут люди, на самом себе испытывал достоинства и недостатки западного образа жизни, наблюдал события в России с этой точки зрения и не раз задумывался о возможностях России пойти западным путём»[670].
В статье он говорил простые и очевидные вещи, несколько даже стыдясь, что приходится об этом писать. Говорил о тотальной власти денег, о кредитном рабстве, о психологической тяжести неотступного страха потерять работу, о безработице, о том, что блага западной цивилизации добываются каторжным трудом и доступны лишь небольшой группе богатых людей. Повальное увлечение Западом, которое накрыло советского обывателя, он называет не чем иным, как «помутнением умов» вследствие идеологического насилия: «Разуверившись в райском коммунизме, обещанном советской идеологией у себя дома, многие советские люди увидели теперь земной рай на капиталистическом Западе. Этот идеологический поворот не вызрел в широких слоях населения на основе их жизненного опыта, — такого опыта вообще не было. Он был „спущен“ в массы сверху в качестве новой идеологической и политической установки. Раньше советские идеологи и политики превозносили достоинства советского образа жизни и поносили недостатки западного. Теперь же они поступают наоборот»[671].
Он призывал не обольщаться красивым фасадом Запада, помнить, какой ценой он возведён, и не спешить отказываться от собственного социального опыта. «Надо принять во внимание тот факт, — убеждал он своих первых советских читателей, — что западные страны, на которые с завистью зарятся советские люди, находятся в привилегированном положении сравнительно с другими странами мира, идущими их путём. Если Россия тоже встанет на этот путь, она вряд ли попадёт в число привилегированных капиталистических стран. Видимое изобилие товаров, возможно, и появится. Но для кого? Какой ценой? Каким окажется слой изгоев, которым даже нынешний жизненный уровень России покажется недостижимым изобилием?»[672]
