Ему выделили двух «друзей», которых он должен был познакомить со своими «наставниками» и единомышленниками. На проходной оперативники заполнили необходимые документы и уже вышли на улицу, как кто-то позвал их обратно. «Подожди здесь», — сказали они ему и вернулись в здание.

Он ждать не стал.

Не заходя домой, он отправился на вокзал и уехал в Пахтино. Как доктор прописал. Только вместо оздоровительной сельской идиллии на него навалился новый «год ужаса».

К сожалению, у нас нет никаких документов, которые могли бы установить точную хронологию и детали этих событий. В ответе на запрос в Центральный архив ФСБ России говорится: «Сведений о вызове или аресте А. А. Зиновьева органами НКВД СССР в октябре — декабре 1939 г., об объявлении его во Всесоюзный розыск в 1939–1940 годах не имеется». Очень может быть, что это правда. По свидетельству бывшего депутата Съезда народных депутатов РСФСР Виктора Шейниса, он в декабре 1991-го в качестве представителя государственной комиссии «по организации передачи-приёма архивов КПСС и КГБ СССР на государственное хранение и их использованию» вместе с коллегами побывал в одном из хранилищ архива КГБ СССР, расположенном в городе Чехове. В ходе ознакомления с документами и из бесед с сотрудниками архива выяснилось, что в 1990 году в соответствии с приказами председателя КГБ СССР В. Крючкова были уничтожены сотни тысяч документов, касавшихся агентуры и осведомителей сыскного ведомства (приказ № 00111 от 6 сентября 1990), а также тех, кто подвергался оперативной разработке (00150 от 24 ноября 1990). В частности, сообщает Шейнис, было уничтожено 35 томов «дела» А. А. Зиновьева^[32]. Возможно, в их составе были и документы 1939 года.

Дома его встретили радостью и тревогой. Соседям сказали, что он в отпуске по состоянию здоровья. Вид его говорил красноречивее любых справок. Вон как отощал! Никто не усомнился. Да и не пристало Зиновьевым врать. Мало-помалу включился в привычный с детства круг деревенских дел и забот. Работал в колхозе. Помогал в учёбе младшим братьям и сёстрам. И хотя был он за сотни километров от своих бед, но напряжение не спадало ни на минуту. В голове непрерывно крутились недавние события и сцены. Он пытался их анализировать и терзался от осознания наделанных глупостей. Что за натура у него такая проклятая! Почему он не может, когда нужно, сдержаться? Вечно заводится, вечно теряет над собой контроль. Душа была парализована отчаянием. Он всё время ждал ареста.

В те дни он сочинил не очень складное, может быть излишне риторическое, но откровенное и безмерно горестное стихотворение, в котором отразился весь накопившийся к тому времени жизненный опыт.

Настанет Страшный суд. Нас призовут к ответу.

Велят заполнить за прожитое анкету.

И в пункте из какой земли и из какой эпохи,

Двадцатый век, Россия, — будут наши вздохи.

От слов от этих Богу станет гадко.

Опять проклятая российская загадка!

Нельзя пускать их в рай, двух мнений нету тут.

Их души тяжкий грех в себе несут.

Но как же быть?! В какой впустить их край?!

После России им и ад покажется как рай.

В сентябре к матери из Чухломы пришла знакомая, предупредить (она прознала о том частным образом), что за Александром должны вскоре приехать и забрать. Сам он в это время работал в поле. Мать тут же собрала в котомку продукты, достала деньги на дорогу и, не мешкая, отправилась к нему. Без слёз и лишних слов рассказала новость. Простилась своим кратким «Иди» и перекрестила.

Опять бегство. Опять неустроенность и страх.

Он вернулся в Москву. На Большой Спасской светиться рискованно. Заходил туда лишь по необходимости и ненадолго. Да и в округе небезопасно, можно случайно столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Какое-то время обитал в дровяном сарае, рядом с домом Бориса. Перебивался случайными и разовыми приработками. На вокзале разгружал из вагонов картошку.

Однажды попал в облаву. Сидя в отделении милиции, услышал, как задержанным, многим из которых грозили суд и тюрьма, предлагали на выбор идти добровольно в армию — страна готовилась к войне. Мысль эта показалась ему спасительной, тем более что подходил призывной возраст.

Спустя некоторое время он отправился в военкомат. На всякий случай пошёл не к себе, по месту прописки, а в соседний — Ростокинский^[33]. Сказал, что потерял паспорт, что скоро ему будет восемнадцать и он хочет идти в армию, защищать Родину. Препятствовать не стали. Вписали в списки призывников, заполнили анкету — для подстраховки назвался «Зиновьевым», сказал, что только окончил школу, в комсомоле не состоит (что было правдой!). Выдали на руки повестку.

Врачи на медкомиссии смотрели на него скептически — при росте сто семьдесят сантиметров он едва набирал пятьдесят килограммов. Предлагали даже отсрочку на год. Он горячо упрашивал признать его годным, уверял, что в армии окрепнет и закалится.

В день своего рождения, 29 октября 1940 года, он явился на призывной пункт.

Началась новая жизнь.

До места назначения эшелон шёл медленно, по дороге подбирая новые команды призывников. Ехали почти через всю страну. На Дальний Восток. Удобства в дороге были самые примитивные. Спали на двухъярусных деревянных нарах. Обогревались у печки-буржуйки, установленной тут же в вагоне. Щели в стенах, вытягивая тепло, не спасали от запахов человеческого общежития. Всё время хотелось есть. Кормили однообразно, скудно. Но ему было не привыкать. Новостью было наступившее вдруг внутреннее успокоение. Он почувствовал себя под защитой. Не нужно было никуда бежать, скрываться, думать о жилье и заработке. В его неустроенной жизни появилась наконец, пусть весьма специфическая, социальная определённость. Армейская жизнь проста и понятна. Есть устав, есть командир, есть распорядок дня. Нужно только правильно себя поставить. Принять неизбежное как данность и, насколько возможно, противостоять произволу.

Он не лез в первые ряды, но и понукать собой никому не давал. Его безразличие к исканию жалких выгод, с одной стороны, и готовность дать отпор любому посягательству на личность быстро оценили. И хотя в общие разговоры он особенно не втягивался, но в стороне тоже не оставался, подавая время от времени ироничные реплики или провоцируя различные хохмы. Да, он снова начал шутить. Без тени улыбки, с самым серьёзным видом, но так, что публика покатывалась со смеху. Особенно нравились шутки, в которых грубость физиологических метафор сочеталась с остротой социальных наблюдений и обобщений. Двусмысленность всегда была в цене. Балаган искони люб простому человеку.

На двадцать третий день прибыли на станцию Лазо. Приморский край. Дальше ехать некуда. До китайской границы — рукой подать. В гарнизон, который располагался в посёлке Себучары (в настоящее время — Кольцевой), предстояло идти пешим строем шесть километров. Здесь квартировал 98-й кавалерийский полк 31-й кавалерийской дивизии Особой краснознамённой дальневосточной армии.

По данным на 1 ноября 1940 года, в состав 31-й кавалерийской дивизии входили 12, 29, 98 и 151-й кавалерийский и 45-й танковый полки, отдельный конноартиллерийский дивизион, отдельный сапёрный эскадрон и отдельный эскадрон связи. При штатном расписании 7600 человек дивизия насчитывала 5820 человек личного состава, в том числе — 561 начальствующего, 998 младшего начальствующего, 4261 рядового состава. Дивизия располагала 4572 лошадьми, в числе которых было 3498 строевых, 703 артиллерийских, 371 обозная. На учёте состояло 266 автомашин, из них — 12 легковых, 139 грузовых, 115 специальных, 63 танка Т-26 и 4 бронеавтомобиля. Вооружение — 4022 винтовки и карабина, 142 ручных пулемёта, 22 станковых пулемёта, 24 зенитных пулемёта, двенадцать 45-мм пушек, шестнадцать 76-мм зенитных пушек, двенадцать 76-мм пушек, восемь 122-мм гаубиц^[34].