Кроме «Катастройки» в 1989 году в «L’Age d’Homme» на русском и французском языках вышел роман «Живи». Возможно, одна из самых трагических книг мировой литературы. Хотя ничего особенного в ней не происходит. Обычный провинциальный город. Повседневность. Работа. Соседи. Друзья-товарищи. Любовь. Ожидание смерти. Всё как у всех.

Как бы, как у всех.

На самом деле, всё не как у всех. Потому что всё — никак. Унылый провинциальный Партград, окружённый болотами, зонами и вредными производствами. Однообразная повседневность. Бессмысленная работа. Злобные соседи. Убогие друзья-товарищи. Неразделённая любовь. Исход жизни.

«Живи» — Книга Небытия. Всё особенное случилось до её начала. Её герои — уроды. Физические. Инвалиды. Они созданы не по Образу и Подобию. Их родила не Мать-Природа. Они — выкидыши Прогресса. Они обречены жить вне Жизни. Помимо Жизни. Вопреки Жизни.

Обречены жить. Как все.

Рассказчик, от лица которого ведётся повествование, родился без ног. Его знакомцы-друзья — безрукий и слепой. Тоже инвалиды по рождению. Гамлетовский вопрос «Быть или не быть?» он ставит в предельно крайней форме: «Что лучше — родиться, страдать и потом навеки исчезнуть или совсем не появляться на свет?»^[653] Из жизни он выброшен ещё до появления на свет. От него отказались родители. От него отказываются окружающие, своей помощью или безразличием умножающие его отчуждение. От него отказывается любимая женщина. У него нет прошлого. У него не может быть будущего. «Быть или не быть — для нас тут никакого выбора нет. Допустим, не быть. Но что изменится в мире от того, что я не буду жить? Что выгадает от этого человечество? <…> Допустим, быть. Что имеет от этого человечество? Кому я причиняю зло и мешаю жить? Много ли добра я вношу в мир? Кому я нужен?»^[654]

У него есть только ненастоящее настоящее. У него прозвище — Робот.

«Рассвело, и я выбросил из головы гамлетовскую проблему. Вечные проблемы вообще суть проблемы ночные»^[655].

Он встаёт: подтягивается на руках на специально приспособленных для этого кольцах, вставляет своё тело в приспособление, изображающее ноги, приводит их в рабочее состояние и идёт — в туалет, на кухню, по лестнице во двор, на улицу, на работу, в кабинет директора, в столовую, в «клуб» местных алкоголиков в детской песочнице, обратно домой, к гамлетовским вопросам — «стараясь не скрипеть „ногами“»^[656]. Он «работает» испытателем протезов на фабрике по их производству — пишет никому не нужные отчёты. А когда не занят этим бесполезным трудом, мечтает о невозможном — о Любви. Его жизнь одновременно пуста и избыточна.

У него есть настоящее настоящее. Его зовут Андрей Горев.

«Живи» — роман философский. Уродство Горева — реализованная метафора отщепенства. Окружающим нет заботы предпринимать какие-либо усилия, чтобы отторгнуть его от себя. Он отторгнут от них самим своим телесным дефектом. Зиновьев, не снимая социальной остроты вопроса, выводит проблему отщепенства на метафизический уровень. Устами своего героя он формулирует главный для него вопрос бытия: можно ли в одиночку прожить жизнь, достойную Человека? Сохраниться в качестве личности с теми данными, какие человек получил от рождения, и в том виде, в каком он представляет себе личность, имея в качестве судьи лишь самого себя и не имея никаких союзников, идущих с ним до конца? Иначе говоря, достаточен ли человек для самого себя в качестве опоры и критериев личности?

Жизнь Горева — художественно-философский эксперимент Зиновьева. Вернее — осмысление собственного жизненного эксперимента. Проверка его результатов. Горев находится на пределе экзистенции. Вернее, уже перешагнул его своими отсутствующими ногами. Вместе со своим автором. Зиновьев — философ, преодолевший экзистенциализм. Горев похож на Постороннего Камю, но он — не посторонний. Мир видится ему в самой абсолютной своей полноте. Он сложил ему свою «осанну»:

«Ровно в девять ноль-ноль я вхожу в свою каморку, которую из вежливости и престижных соображений называю кабинетом. Отпираю ящички и шкафчики. Передвигаю телефонные аппараты. Заглядываю в мусорную корзину. Испытываю на прочность стул. Убедившись в том, что всё на месте и всё в порядке, сажусь на стул, слегка откидываюсь назад и вперяю взор в грязное пятно на потолке. Я ощущаю гармоническое единство со стулом, столом, мусорной корзиной и всем остальным Мировым Целым. Как хорошо, что есть такое замечательное учреждение, дающее мне хлеб насущный и эту каморку, отделяющую меня от остальной Вселенной и тем самым присоединяющую к ней! Я теперь не просто обрубок нормального человека, а исполинское неземное существо, мчащееся через бесконечное пространство в бесконечном потоке времени на гигантском корабле-планете»^[657]. И на этом гигантском корабле-планете он чувствует каждый шорох, каждое трепетание жизни. Видит и муху, и муравья, и червяка, ползущего по асфальту.

Он неустанно молится одним только словом «Живи!». Это «Живи!» обращено ко всем. Ко всему. «Раз возник, живи. Живи, несмотря ни на что. Родился крысой — живи крысой. Родился орлом — живи орлом. Придёт твой срок, и ты исчезнешь навечно. А пока живёшь — живи. И радуйся самому факту жизни»^[658]. Без ног. Без рук. Без глаз.

Тем более — с ногами, с руками, с глазами.

Когда-то поэт вопрошал:

Дано мне тело — что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

Ответ Горева: «Живи!»

Ответ Зиновьева: «Живи!»

«Живи» — это величайший укор человеку и человечеству, идущим «на своих двоих» в небытие. Укор из небытия. Книга-предупреждение. Книга-оклик. Книга-мольба.

Книга-требование.

Зиновьев — постэкзистенциалист. Он принимает жизнь без оглядки на наличие или отсутствие в ней смысла. На наличие или отсутствие в ней справедливости. На наличие или отсутствие в ней Бога. Принимает как данность. Как факт. Без любви и ненависти. Без радости и проклятий. Для него нет вопроса:

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

Живи.

Жизнь — это вызов. Из небытия.

Зиновьев его принимает.

Жизненный эксперимент Горева закончился крахом. Зиновьев свой продолжал.

Изобразительным продолжением социологической прозы Зиновьева стал выставочно-издательский проект «Allegra Russia» — «Веселие Руси», в названии которого обыграны слова князя Владимира, крестителя Руси: «Руси есть веселие пити, не можем без того быти». По заказу итальянского издательства «SugarCo Edizione» Зиновьев на основе «Евангелия для Ивана» подготовил подборку стихотворений на алкогольную тему и нарисовал к ним серию цветных листов-иллюстраций.

Есть в жизни удивительное постоянство,

Весь мир сто раз, как в Октябре, перетряси,

Но всё равно веселием Руси

Вовек останется безудержное пьянство^[659].

19 декабря 1989 года в Милане в Palazzo della Permanente открылась одноимённая выставка. (К слову, в эти же дни в соседних залах галереи проходила выставка Энди Уорхолла.) К ней было приурочено издание книги под тем же названием, в которую вошли стихи и рисунки Зиновьева. Тридцать стихотворений и тридцать рисунков к ним составили красочное «Житие алкоголика»: от рождения до могилы. Стихи были представлены на четырёх языках: русском, итальянском (перевод Елены Гори Корти и Оливиеро Чигадо), французском (перевод Владимира Береловича) и английском (перевод Майкла Кирквуда).

Открывает книгу эссе Даниэля Сальватор-Шиффера «Александр Зиновьев, или Парадоксальный Бог» (на четырёх языках), в котором критик даёт интерпретацию философской позиции Зиновьева, как видится она западному читателю и эстетику. «<…> Непристойности, которые Зиновьев изрыгает в лицо человечеству, суть не что иное, как выстраданный результат утраченной веры, душераздирающий вызов затаившемуся Богу. Этот вопль, вырывающийся почти как ругательство, оказывается противовесом молчанию, а пережим, провокация ещё более подчёркивают напрасную жажду покоя.