Только так можно понять реальное значение, глубокий смысл представленных в данном сборнике стихотворений и карикатур. Их предельный реализм цинично и жестоко отражает, — со знаком минус, — трагедию человеческого сознания. (Зиновьевская сатира здесь даже сильнее экспрессионизма таких художников, как Оноре Домье, Георг Гросс, Отто Дикс.) Авторская ирония подводит нас к трагедии души <…>»^[660].

«Allegra Russia» — не просто серия рисунков, это — целостное повествование. С единой системой персонажей, в едином пространстве и времени. Это ещё одна социологическая повесть Зиновьева, ещё одно его исследование реального коммунизма. На этот раз средствами визуальной изобразительности. Оно дополняет, уточняет, комментирует картину советского мира, представленную в прозе, поэзии и публицистике Зиновьева. При внешней занимательности и карикатурности оно содержит в себе большой познавательный потенциал. Как и в других произведениях Зиновьева, в нём присутствуют системный подход и стремление к энциклопедичности. Десятки фигур и предметов представлены в сложной связи и взаимодействии, образуют «клеточки» и ряды. Внимание художника-исследователя сосредоточено не на личностях, а на архетипах социального устройства. На рисунках Зиновьева запечатлены наиболее распространённые ситуации советской коммунальности, психофизика советского человека, её телесное проявление. Широко представлены типичные предметы материальной среды — еда, одежда, мебель. Специальное внимание уделено ментальной сфере, разнообразным средствам наглядной пропаганды и агитации. Время от времени совершает Зиновьев интервенции в подсознание «гомососа», извлекая на белый лист символические образы, мечты и кошмары его.

Каждый рисунок — законченная жанровая сцена. Динамичная. С обилием персонажей и деталей. Полная жизни. Зиновьев демонстрирует виртуозное мастерство композиции. При обилии персонажей и предметов, плотно заполняющих лист, нет ни одного случайного или лишнего. У всех своё место и роль. Чётко определены планы — центр и периферия. Продуманы ракурсы. Все видны и читаемы. Он искусно строит мизансцены, образующие сложную драматургию сюжета. Позы, жесты, мимика героев разнообразны и характерны. Их выразительность создаёт эффект «звучания». Кажется, «слышны» не только голоса, но и слова участников действия. Дополнительную звучность рисункам придаёт насыщенная колористика, мастерское распределение красок, вступающих друг с другом в активное взаимодействие.

«Allegra Russia» — концептуальный социологический комикс.

Заглавный лист. «Родной город». На кирпичном постаменте выкрашенный золотой краской монумент Ленина. Придерживая левой рукой полу плаща, Ильич как бы слегка откинулся назад и указывает правой рукой, «куда ехать за мукой», в сторону светлого будущего, и вверх — к зияющим высотам. На лысину вождя уселся общипанный чёрный ворон, на правом ботинке примостилась рыжая крыса. Чёрная дворняга задрала лапу и мощной струёй поливает постамент. За ним, с бутылкой в руке, валяется серый хмырь в кепке. Повсюду на зелёном газоне разбросаны битые бутылки, вскрытые консервные банки, обглоданные рыбьи кости. На горизонте высится серая стена города. Партград, должно быть. На небе — серая хмарь. Коммунизм как реальность.

Картина первая. «Первые дни жизни». Семья празднует прибавление. Справа, за нетребовательным столом, где в центре — бутылка водки, а всей закуски лишь яичница-глазунья, банка кильки да несколько сосисок, советская семья отмечает появление новорождённого. В голове стола — счастливый и, похоже, слегка невменяемый отец со стаканом в руке. По сторонам от него — старики. Сцепив ручки, умилённым взором смотрит на внука бабка в застиранном платочке, елейно улыбается. Похожий на Ленина красноносый дед со стаканом, зевая беззубым ртом, чешет плешь на голове. Худенькая девочка-подросток с косичками-«крысиными хвостиками» в синем платьишке заигрывает с чёрным котярой, нагло ворующим со стола сосиску. Напротив них — грудастая мамаша с пухлым младенцем на коленях, советская мадонна. Лицо её встревоженно. Голозадый розовый пупс одной рукой ухватился за мамкину титьку, другой тянется к стакану отца. Папаша ласково грозит сыну пальцем. Их руки устремлены друг к другу, как на знаменитой фреске Микеланджело. Со-творение мира.

Картина вторая. «Пример для подражания». Двор. Песочница. Дети в пёстрых одёжках копаются в песке. Разряженные, грубо напомаженные мамаши, выпучив глаза и разинув пасти, шумно делятся новостями. Рядом упитанные мордатые бабки в линялых кофтах и блёклых платках перемывают косточки соседям. На переднем плане, присев на бордюр песочницы и обхватив друг друга за плечи, сдвинули стаканы два мужика, мужья и зятья, точно спрятались под подол своих женщин, которые массивной группой как бы нависли над ними, пригнетая и одновременно ограждая. Мужикам уютно тут. Очкастый бородатый интеллигент в зелёном костюме, в коричневом беретике и коричневых башмаках и работяга в грязной телогрейке и сапогах, из-под сдвинутой на лоб кепки только красный острый нос торчит. Перед ними на земле — бутыль. На газете простейшая закусь: батон, банка кильки, две сосиски и плавленый сырок. Малыш-трёхлетка в красном пальтишке с лопаткой в ручке, оторвавшись от игры, заворожённо смотрит на собутыльников. Осень. Холодно. На голых ветвях деревьев сидят вороны. Сзади выстроились жёлтые хрущёвки под красными крышами. Советская городская «пастораль» — идиллия, начинённая динамитом склоки. Одно неверное движение, и всё взорвётся взаимной руганью и оскорблениями, рёвом детей, шумным переполохом птиц. Малыш, не подходи близко!

Картина третья. «Первое „причастие“». Под портретами Ленина и Хомейни собралась советская «троица»: лысый беззубый дед в очках на красном носу, двойник Ильича, в валенках и заплатанной одёже, жизнерадостный усатый папаня с раскалённым носом, в сером обвислом костюме, в салатовой рубашке и галстуке в косую красно-зелёную полоску, и сынок-внучок. Мальчонка подрос. Розовеют круглые щёчки, топорщится ухо на стриженой голове. Шортики, рубашечка с короткими рукавами, пионерский галстук. Соображают. На троих. В руках стаканы. Дед ободряюще треплет пацана по плечу. Отец ласково гладит по головке. В левой руке пионера вилка с наколотым огурчиком. Чёрный котяра тут как тут, тянет требовательную лапу. Ну, будем!

И так далее. «Первая женщина», «Искушение», «Попойка», «Первое сражение», «После попойки», «Любовь», «Женитьба», «Запой», «Собутыльники», «В командировке», «Возвращение блудного сына», «В антиалкогольной больнице», «На толкучке», «В вытрезвителе», «Обеденный перерыв», «Снижение цены на водку», «Партийное собрание», «Сдать водочную посуду», «Преимущество пьянства», «Первый пьяница на пути в космос», «Домашнее производство», «Алкогольная утопия», «За бутылку водки», «В последний путь», «Поминки».

Природы ход суров и строг.

Один нам всем грядёт итог:

И теоретика-лжеца,

И диссидента-правдеца,

Прелюбодея-гомосека,

И даже самого Генсека,

Шпану у винного ларька

И прохиндея из ЦеКА,

С центральной улицы стилягу

И заводского работягу,

Энтузиаста-пионера

И без зубов пенсионера,

И мудреца, и дурака

Уносит времени река^[661].

Эпилог. «Могила неизвестного пьяницы». У красной Кремлёвской стены, за зубцами которой на фоне безоблачного голубого неба белеют соборы и золотятся купола, на невысоком постаменте гигантская золотая бутыль — выше кремлёвских елей, выше стены, выше соборов и куполов. У подножия её, справа и слева, застыли в почётном карауле два забулдыги в измятых коричневых костюмах, в измятых коричневых кепках. Небритые. Опухшие. Красноносые. С тупым выражением лиц. С пустыми безумными глазами. В одной руке у них бутылки, в другой — по гигантскому штопору, вскинутому к плечу, «на караул». Спи, дорогой товарищ. Третьим будешь?