Возник вопрос и о возвращении, который неизбежно возникал во всех интервью с русскими эмигрантами. Почему-то тогда всем казалось, что они только и мечтают об этом. Но у каждого из них были своя судьба, свой опыт, своя позиция. Зиновьев своей не скрывал: «Я русский человек. Я не отрекаюсь от моего народа и от моей страны, какими бы они ни были. Я не совершил против них никакого преступления. Моя совесть чиста. Дело тут не в физическом возвращении. Можно навестить Россию и даже вернуться туда насовсем, оставаясь чужим ей и преследуя эгоистические цели. И можно не делать этого, оставаясь её верным сыном. Если в России есть люди, считающие, что моё творчество имеет ценность для русской литературы, то это их дело — добиваться восстановления моего доброго имени в науке и издания моих литературных сочинений. Если же таких людей нет, я никого и ни о чём просить не буду. Проблема моего возвращения на Родину есть прежде всего проблема самой Родины и лишь в последнюю очередь лично моя»^[644].

Итак он был «реабилитирован».

Условно.

Пройдёт ещё немало времени, прежде чем его книги начнут печатать в СССР. Однако, как говорил прохиндей, любимец прохиндеев Остап Бендер, «лёд тронулся, господа присяжные заседатели!».

Осенью, во время очередного политологического симпозиума во Франции к нему подошёл корреспондент «Правды» Владимир Большаков. Они неожиданно легко сблизились, и Зиновьев наговорил на плёнку довольно большое интервью. Оно появится на страницах главной партийной газеты спустя год, но сам факт его подготовки уже примечателен.

4 ноября он встретился с представителем Фонда свободного современного русского искусства в Ленинграде (фонд осуществлял свою деятельность под эгидой Ленинградского отделения Фонда культуры СССР, а Фонд культуры СССР возглавляла Р. М. Горбачёва) и подписал в дар книгу «Зияющие высоты». Этот автограф будет опубликован через полгода, 2 апреля 1990-го, в «Известиях» на фотографии к материалу «Возвращение» об открытии в библиотеке Крестовского острова в Ленинграде читального зала книг и журналов русского зарубежья.

11 ноября стало известно о решении Президиума Верховного Совета СССР о «продолжении работы над возвращением гражданства СССР лицам, необоснованно лишённым его в 1970–1980-е и вынужденным эмигрировать»^[645]. На следующий день европейские газеты комментировали это сообщение, называя в связи с ним имена Солженицына, Зиновьева, Некрасова, Ростроповича.

Время от времени на горизонте стали появляться редакторы журналов и издательств из СССР, но всякий раз дело замирало. Ничего толкового и внятного из этих обращений не выходило. Издатели куда-то исчезали. Переговоры обрывались. Ситуация была странная, не вызывавшая положительных эмоций. Он с раздражением писал Зальцбергу, подводя итоги года: «Я считаюсь самым махровым реакционером. А петь в общем хоре сумасшедших, подонков, прохвостов, жуликов, стяжателей, глупцов и прочих нормальных представителей рода человеческого я не хочу. Это не соответствует моим принципам. В России никто не хочет пальцем шевельнуть в мою пользу. Наоборот, панически боятся, что я как-то прорвусь туда и обнаружу своё существование. Гнусная страна, гнусные люди! Лгут и лицемерят все без исключения. Я никогда так остро не ощущал свою ненужность в России, как теперь. На Западе тоже»^[646].

Летом 1989 года он побывал в Израиле. Пригласила его частная просветительская организация «Книжная лавка». Как писал тель-авивский еженедельник «Новая панорама», «в пику местному Союзу писателей, который устраивает приглашения таким классикам советской литературы, как Евтушенко и Рыбаков, игнорируя самую интересную русскую литературу»^[647].

Ему был оказан исключительно радушный приём. Творческие вечера Зиновьева в Тель-Авиве, Иерусалиме, Реховоте и Хайфе прошли с огромным успехом, Иерусалимский и Тель-Авивский университеты провели с ним встречи-семинары, журнал «22» пригласил его на редколлегию и заручился обещанием сотрудничать в журнале в качестве автора. «Встретили меня так, как нигде и никогда, — писал он Зальцбергу. — Я имею в виду не официальную встречу такой вообще не было, а советских эмигрантов. Важен был эффект личного присутствия и несовпадение реального Зиновьева с клеветническими слухами»^[648].

«Я потрясен тем, как меня встретили, — говорил он журналисту газеты „Феникс“ М. Калашникову. — Кроме того, с такой внимательной, понимающей аудиторией мне давно не приходилось иметь дело. Я в основном выступаю перед людьми Запада, в самых различных странах мира, но аудитория такого рода встречается очень, очень редко. Это самое сильное впечатление — впечатление от встреч с людьми»^[649].

Тель-авивский журнал «Алеф» сообщал: «В лекционный зал Иерусалимского университета на лекцию Зиновьева пришла вся интеллигентская „знать“ столицы нашей родины. В зале сидели профессора, кандидаты, доктора. Много было туристов из СССР, пришедших послушать предсказателя мрачных перспектив „светлого“ будущего в их стране. Советские евреи, находящиеся с визитом у своих родственников в Израиле, с неослабевающим вниманием слушали талантливого логика, желая узнать, будут ли бить евреев в СССР — и как скоро? Вероятно, чтобы решить, подавать ли им на выезд или ещё погодить? Вдруг случится, что погромы отменят…»^[650]

Древний Иерусалим, необычная природа Израиля, образ жизни, характер людей произвели на Зиновьева невероятное впечатление. «Я всегда интересовался историей Израиля, — признавался он в интервью Калашникову, — в особенности библейским периодом и периодом зарождения христианства, первыми главами христианства. Я мечтал побывать в этих местах, самому пройти тем путём, каким шёл Христос на Голгофу. Одна из моих книг так и называется „Иди на Голгофу“. В ней обсуждаются проблемы, тесно связанные с проблемами религии. Вообще, Библия была и есть одна из моих самых любимых книг, а Христос — один из самых моих любимых литературных персонажей. Вы знаете, в книге Булгакова „Мастер и Маргарита“ самые прекрасные страницы посвящены Иерусалиму. Я полностью разделяю это впечатление, я много читал на эту тему и нахожу, что булгаковское описание, хотя и очень краткое, является мне самым близким»^[651].

В Иерусалиме переводчица и писательница Юлия Винер устроила в честь Зиновьева приём у себя в доме. Нелли Гутина делилась впечатлениями с читателями «Круга»: «Я всегда с интересом слежу за тем, как ведут себя иностранные гости на оккупированных нами территориях. Лучше всех вёл себя Владимир Максимов, редактор „Континента“: во время своего последнего визита сюда (со времени которого, к сожалению, прошло много лет) он в доме у Виктора Богуславского в Баркане сказал: „Забирайте всё это, ребята, в случае чего можете сослаться на меня“. Зиновьев тоже вёл себя очень хорошо. Во-первых, глазом не моргнул, когда его предупредили о возможном нападении на машину, которую вёл вооружённый по такому поводу Юлий Мильштейн, во-вторых, в окружении трёх дам, имеющих интересы на оккупированных территориях, — меня, Юлии Винер и Ани Хирам заявил: „Арабы могут обойтись без этих территорий“, что было расценено мною как проявление мужской галантности и политической зрелости одновременно. В доме у Юлии собрались те, кто любит Зиновьева прежде всего как писателя, а не только как мыслителя и специалиста по Советскому Союзу. Зиновьев — белая ворона в русской литературе, литературе консервативной, чурающейся жанровых экспериментов. Русско-советской литературе понадобился пришелец извне, то есть не из литературы, для того, чтобы создать внутри неё новую форму повествования и новый жанр. Зиновьев утверждает, что русская литература к нему ещё не готова. Он к ней — тоже. „На черта мне такая литература, — говорит он, — в которой нету Зиновьева?“ (А на черта она нам?) Зиновьев-писатель котируется высоко именно за те качества, за которые его не переваривает русско-советская литература: за новаторство»^[652].