В полном виде «Катастройка» представляет собой тотальный очерк очковтирательства. Это история одного советского города, который «гораздо лучше справляется с проблемами имитации дела, чем с проблемами самого дела»[636]. Очерк реальной перестройки. История о том, как верхи не могут, а низы не хотят жить по-новому. «Формальная суета по поводу дела тут считается более важным делом, чем то дело, по поводу которого поднимается суета. Суета по поводу дела привычна и легко выполнима. Она не требует длительных усилий, риска и потерь. Она прекрасно выглядит в отчётах. Она приносит удовлетворение и явную выгоду гораздо большему числу людей, чем само дело. Причём она даёт результат сразу, а не в отдалённом будущем. А главное, она прикрывает и компенсирует практическую невозможность осуществления дела в том виде, как оно было задумано в высших органах власти»[637].
Зиновьев опускает «великие» идеи перестройки с кремлёвских высот в зияющую бездну русской провинции, которая обнаруживает их умозрительность, недееспособность, вымороченность. Их полную несовместимость с действительностью, тупой и наглой: «На вопрос, чем ускоренное развитие отличается от обычного, партградец отвечает: тем же, чем понос отличается от обычного испражнения, а именно то же самое говно, только с ускорением»[638].
Зиновьев не пожалел никого. Его сканер прошёлся по всему полю псевдодеятельности перестройщиков. Засветил всех. Не только партийных функционеров и советских бюрократов. Не только демагогов-идеологов и активистов-агитаторов. Досталось и искренним сторонникам реформ. И оппозиции, «левой» и «правой». Неформалам и интеллектуалам. Творческой элите и богеме: писателям, художникам, театральным деятелям, киношникам. Диссидентам. Священникам. Либералам. Патриотам. Рыночникам. Монархистам. Демократам. Неосталинистам. Западникам и славянофилам. Обывателям. Директорам заводов и простым работягам. Забулдыгам и пьяницам. Труженикам села. Индивидуальным предпринимателям. Коррупционерам и борцам с коррупцией. Криминалу. Кагэбэшникам. Всему советскому народу. А также эмиграции и Западу.
Засветил всем.
«Туалет стал самым образцовым предприятием города, маяком перестройки в самом высоком смысле слова. По финансовому обороту туалет превзошёл мастерскую металлических изделий и вышел в число крупнейших предприятий города. А главное — туалет вступил в прямые контакты с западногерманскими фирмами, которые поставили ему оборудование высшего мирового класса, а также туалетную бумагу и различные туалетнокосметические средства. В газетах писали, что такие унитазы, какие установлены в партградском частном туалете, можно увидеть только в лучших мировых отелях и на виллах миллионеров, что даже у принца Чарльза и леди Дианы унитаз и биде хуже партградских. <…>
Когда до Партграда дошла информация (не слух, а именно информация) о случаях заболевания СПИДом в Москве, туалетный концерн закупил сто миллионов презервативов в ФРГ по бросовой цене. Немцы собирались их выбросить на свалку как устаревшие. Партградцы презервативами не пользовались. Как писали в газетах, не доросли ещё до такого уровня, отстали от Запада вследствие сталинского террора и брежневского застоя. Но покупали презервативы охотно: в связи с инфляцией рубля презервативы циркулировали как валюта наравне с долларами, марками и Библией.
— Если перестройка продлится ещё пару лет, — говорил глава туалетного концерна, попивая баварское пиво и рейнское вино, — мы возьмём в свои руки всю экономику области. А там, Бог даст, и советскую власть отменим. У меня в обкоме связи есть, поддержат. Парламентарную систему введём. Сахарова президентом поставим, Ельцина — премьер-министром.
— На что нам сдался парламентаризм, — возражала его супруга. — Наш брат Иван к парламентаризму не приучен. Лучше монархию установим. Газеты пишут, кости царя нашли. Вроде бы кто-то уцелел. Неспроста это!
— Хорошая идея! А кого царём поставим?
— Солженицына, конечно, кого же ещё?!
— Предложение принимается! Завтра же над каждой стоячей и сидячей точкой портреты его повесить! Комитет создать по поводу его возвращения на Родину! Ты во главе встанешь»[639].
Карикатура? Документальное фото? Фельетон для «Крокодила» или передовица «Правды»? О перестройке тогда никто из русских писателей так не писал. Не мог писать. Не смел. Да и вообще о перестройке литераторы больше говорили на различных съездах и собраниях, чем в своих произведениях, предпочитая публицистику художественному слову. Читатели с энтузиазмом накинулись на «возвращённую» литературу. С жадностью «глотали» Булгакова, Платонова, Набокова, Пастернака, Гумилёва, Цветаеву, Ахматову, Бека, Гроссмана, Рыбакова, Можаева, Войновича, Аксёнова. Здравствующие литераторы шуршали архивами, мол, и у нас в столе тоже кое-что припасено, обиженно косились на покойников и эмигрантов. Критики до хрипоты спорили о Сталине и сталинизме как о последней новости и сенсации. Оглядывая окрестности текущего литературного процесса, с сожалением вздыхали, что современность так текуча, стремительна и неуловима, что должно пройти определённое время, чтобы литература смогла на высоком художественном уровне осмыслить происходящие процессы. Зиновьев ждать не собирался. И был прав. У русской литературы оставались считаные месяцы, чтобы быть услышанной. Впрочем, самого Зиновьева перестроечная периодика — наиболее эффективный в ту пору рупор «гласности» — намеренно игнорировала. «Катастройку» в СССР впервые издали только в декабре 1990 года. В Таллине. На эстонском языке.
В «свободной Европе» ему тоже всё меньше оставалось места. «В связи с политикой поддержки Горбачёва на Западе, — писал он М. Зальцбергу 8 октября 1988 года, — я лишился целой серии статей и лекций, — их просто отменили под разными предлогами. Из-за поездки канцлера Коля в Москву отложили издание книги о горбачевизме по-немецки на неопределённое время. Другими темами, касающимися советского общества и коммунизма, тут теперь вообще не интересуются»[640].
И всё же у него был здесь свой читатель. Уже в мае 1989 года «Катастройка» вышла на итальянском языке и широко обсуждалась в итальянской прессе. Прошла серия успешных презентаций. Затем появились немецкое и английское издания. На русском и французском языках «Катастройку» издал Дмитриевич.
«Не замечать» Зиновьева стало неприлично и в СССР. Здесь уже, кажется, вспомнили всех, кого только можно было вспомнить. Уже даже прозвучало со страниц «Книжного обозрения» требование «вернуть Солженицыну гражданство СССР»[641]. А он всё так и оставался в «мёртвой зоне» «гласности». И вот робко, на последних страницах, «Иностранная литература» — не «Огонёк», не «Знамя», не «Новый мир» — в февральском выпуске за 1989 год публикует подборку ответов на анкету писателей русского зарубежья. В их числе Зиновьев. Материалы сопровождаются краткими биографиями и маленькими, 3×4, портретиками авторов. Впервые в СССР он официально назван писателем.
Пару месяцев спустя в «Московских новостях» в статье ведущего научного сотрудника Института книги Сергея Шведова «Многоликий читатель» осторожно прозвучало: «Есть авторы, многим из нас почти неизвестные, интерес к которым велик, — Саша Соколов, Александр Зиновьев»[642].
Стали наведываться гости из СССР. Почти каждую неделю появлялся кто-то с разговорами, вопросами, намёками. «Советские стали заигрывать со мной, — писал он Зальцбергу 29 июня 1989 года. — Выпустили ко мне сына, чтобы уговорил меня вернуться в Россию. После его отъезда я опубликовал во Франции статью, вызвавшую гнев в Союзе, и у моего брата отобрали паспорт. После долгих скандалов его выпустили. Напечатали коротенькую справку обо мне в „Иностранной литературе“ (среди прочих писателей в эмиграции). И в таком духе тянется типично советская подленькая игра»[643].
Наконец, в августе включился «зелёный свет». На последней полосе «Московских новостей», тех, что ещё так недавно клеймили его за «активную антисоветскую деятельность», появилась пространная беседа с ним, которую подготовил его многолетний друг Е. Амбарцумов. Они записали её в Мюнхене в июле. Полоса была озаглавлена цитатой — «Не кривил душой, не приспосабливался…». Сопровождала публикацию редкая для Зиновьева фотография. На ней он смеётся во весь рот, глаза озорно лучатся. На коленях — Шарик. Такой же жизнерадостный, с высунутым языком, с навострёнными ушами. Хотя то, о чём шла речь в интервью, совсем не располагало к смеху. Он спешил поделиться своими главными мыслями: о коммунистическом обществе, о личной ответственности, о Западе, о перестройке, о судьбе страны. Может быть, кому-то это пригодится. Может быть, кто-нибудь задумается.
