Неожиданно для себя он получил предложение от парижского издателя Оливье Орбана из издательской группы «Пресс де ля Сите» написать мемуары. Это было подарком судьбы. Выданный аванс позволял отойти на время от публицистики и лекционных выступлений, писать, не отвлекаясь на мелкие приработки и разъезды. «Таким образом я получил возможность в течение нескольких месяцев заниматься подведением итогов прожитой жизни. Возможность была неповторимой в полном смысле слова. По своей инициативе я за такое дело ни за что не взялся бы, так как не смог бы оторваться от других дел и выкроить для этого свободное время. Кроме того, я всегда сомневался в том, что такого рода книга могла бы заинтересовать издателей»^[630]. Так появилась «Исповедь отщепенца».

Первоначально он назвал книгу «Я — суверенное государство»^[631]. Однако его замысел был шире, чем просто рассказ о прожитых годах. Он мыслил как писатель социологического жанра. Автобиография виделась ему в первую очередь как основа для масштабного осмысления судьбы первого поколения людей, выросших в условиях реального коммунизма. Он всегда говорил об уникальности и беспрецедентности исторического пути коммунистической России, и в мемуарном повествовании он придерживается той же историософской концепции. Он остаётся и здесь исследователем новой социальной реальности, в которой ему, несмотря на все испытания и невзгоды, посчастливилось жить. Книгу воспоминаний он превратил в книгу обобщений. Она так и построена: главы биографические чередуются с главами теоретического содержания. «Я», конкретная личность, выступает здесь не столько в роли действующего персонажа, сколько в качестве особой точки зрения на объект исследования. Предыдущие книги он тоже писал от первого лица, но там «я», включая в себя автобиографические черты, всегда было достаточно условно. Новизна в его новой работе заключалась именно в том, что «я» рассказчика максимально было приближено к исторической реальности. При такой постановке задачи первоначальное название звучало слишком индивидуалистично и не соответствовало ей.

Но судьба Зиновьева сложилась так, что он, пройдя вместе со своим поколением через все этапы становления и развития коммунистического общества, в конце концов оказался вне его, выломавшись из общей колеи, выпав из единой обоймы. Его личность по природе своей оказалась настолько неординарной, что, вобрав в себя многие психологические и поведенческие черты типичного человека коммунистической формации, она всё равно не вписывалась в коллективный портрет эпохи, оставалась за его рамками, сама по себе. Этот биографический парадокс игнорировать было невозможно. Его точка зрения на мир объективно была единственной и уникальной. И он знал, в чём её специфика.

Феномен своей судьбы он определял как «социальное отщепенство». Тема эта, по понятным причинам, волновала его в течение всей жизни, и он неоднократно обращался к ней в своих романах и живописи. Она есть и в «Зияющих высотах», и в «Светлом будущем», и в «Жёлтом доме», и в особенности в «Записках ночного сторожа». В галерею художественных типов, созданных русской литературой, таких как «лишний человек», «подпольный человек», «новые люди», он добавил ещё один — «отщепенец». В вводной части мемуаров он дал этому типу ёмкую дефиницию: «Отщепенцами в Советском Союзе называют лиц, которые по тем или иным причинам вступают в конфликт со своим коллективом и даже с обществом в целом, противопоставляют себя им и оказываются исключёнными из них. Социальным отщепенцем является такой отщепенец, который обрекается на эту роль по причинам глубоко социального характера, т. е. в силу его взаимоотношений с социальным строем страны, с её системой власти и с идеологией. Социальный отщепенец является одиночкой, бунтующим против своего социального окружения. За это он наказывается либо уничтожением в качестве гражданской личности, либо подвергается остракизму. Отщепенцами люди становятся отчасти помимо воли — общество само выталкивает их на эту роль. Отчасти они становятся таковыми добровольно, в силу жизненного призвания. Общество борется с отщепенцами»^[632].

Книга в итоге получила название «Исповедь отщепенца». В истории отечественной философско-художественной мысли она занимает место рядом с такими шедеврами, как «Былое и думы» Александра Герцена и «Самопознание» Николая Бердяева.

Он работал над ней сосредоточенно и напряжённо. Нужно было не только восстановить в памяти события давних лет, но и дать им соответствующее замыслу освещение, определить основные категории и понятия. К тому же книга писалась с ориентацией на западного читателя, по ходу рассказа приходилось давать необходимые исторические и страноведческие пояснения. Наряду с мемуарами писалась одновременно и малая энциклопедия советской жизни.

Но запереться ото всех было невозможно, да и не в его духе. Одной работы ему всегда было мало. Он «отвлекался» на «Катастройку», написал несколько заметок для разных европейских газет, дал большие интервью для «Paris Match» и бельгийского журнала «Panorama — Le Mensuel Chrétien». В середине мая вышло итальянское издание «Горбачевизма», и он прокатился по Апеннинам с серией презентаций. В начале июля на неделю летал в Бразилию, где участвовал в большом политологическом семинаре «Бразилия в XXI веке».

О своих «трудах и днях» он пишет Зальцбергу 20 августа 1988 года: «Я сочиняю статьи и доклады, мотаюсь по миру, прилагая усилия, чтобы „выбить“ заработанные деньги. В начале июля был в Бразилии, в Сан-Паулу и Кампинасе. Вызвал бурю протеста и возмущения моими суждениями о горбачевизме. Меня обвинили даже в клевете на Советский Союз, когда я сказал о повышении цен и очередях за водкой. Вроде бы уже появилось русское издание „Горбачевизма“ у Вас в США. <…> Книга вышла в Италии и имела там большой газетный успех. Более двадцати рецензий, и все по крайней мере уважительные. Это было неожиданно для меня, так как вся итальянская пресса прогорбачёвская. Я совершил турне по городам Италии. Не заработал ни копейки. Платой были пресса и аплодисменты. Кроме того, был во Франции, но всего несколько дней. Решил напечатать давно написанный (ещё в 1982 году) роман „Живи“. Это одна из частей большого романа „Искушение“. Первые две части („Иди на Голгофу“ и „Евангелие для Ивана“) уже напечатаны. Четвёртую часть, тоже давно написанную, думаю печатать года через два. Я, конечно, несколько актуализировал их — перенёс действие в горбачёвские годы. Но это — мелочь. На такую „модернизацию“ я потратил всего несколько часов. К сожалению, у меня нет литературного агента в США. Многие обещали помочь найти, но, как это и бывает обычно, обещание не сдержали. Так что я США даже во внимание не принимаю в качестве литературного рынка. Меня там блокировали так, что „пробиться“ практически невозможно. Сейчас день и ночь сижу над книгой, которую делаю исключительно ради средств существования. Но я люблю работу как таковую и работаю с увлечением. Это предохраняет от переживаний по поводу мирового безумия. Кстати, в „Континенте“ в конце года появится большой отрывок из моего ещё не оконченного романа „Катастройка“. Это сатирическое описание перестройки в русском городе Партград. Когда закончу роман полностью и где напечатаю, не знаю. Сейчас такая тема, да к тому же в моём исполнении мало кого привлекает.

Советские власти ведут чрезвычайно успешную линию на деморализацию „творческой“ части эмиграции. Действуют грубо и цинично, но именно это действует. Сулят, заманивают. Меня это, конечно, не касается. Я там фигурирую как „антисоветчик“. Смотреть, как реагирует на это бывшая диссидентская среда, омерзительно. Да и западные „специалисты“ по Советскому Союзу ведут себя не лучше. Мир стал интеллектуальной и моральной помойкой. Из России доходит информация, которая несколько утешает. Там всё-таки есть какое-то закулисное общественное мнение, и моя позиция там известна и уважается. <…> До конца года отменил все поездки, кроме поездки во Франкфурт на пару дней на книжную выставку»^[633].