Ему хотелось домой. Он давно не покидал свой «Остров Зиновьев» на такой длительный срок. 18 октября он писал из Чикаго в Мюнхен: «Дорогие мои Оля, Полина и Шарик! Всё утро ждал вашего звонка, но так и не дождался. Решил написать это письмо и пойти погулять, с белками пообщаться. Тут их полно. И они клянчат что-нибудь вкусненькое. Я купил специально для них орехи. Я здесь совершенно один. Общаюсь с людьми только официально и через лекции. Никаких личных контактов!! Просто поразительно, до какой степени США неинтересная и чуждая для меня страна. Страна искусственная, формальная, лицемерная, бездушная. Люди живут здесь кланами, мафиями, сообщничеством. А достигнув благополучия, уходят либо в мещанство, по сравнению с которым немецкое мещанство — нечто человечное, либо в омерзительную общественную активность. Здесь есть всё плохое, что есть в Советском Союзе, но нет компенсации, которую даёт коммунистический образ жизни. Здесь компенсация — капиталистическая, т. е. тоже нечто омерзительное. Тут советские эмигранты накидываются на меня, потому что я сохранил все положительные качества советского человека, отбросив отрицательные (последних у меня и в Советском Союзе не было). Все прочие „знаменитости“ проявляют себя так, что ничего светлого людям не видится. Но я жутко устаю от своего проповедничества. Оно не окупается. На минуту приходит удовлетворение, но его тут же сменяет горечь от зрелища человеческой подлости, пошлости, грязи, жестокости, эгоизма. Я и тут совершенно чужой. Скорей бы проходило это время. Хочу вернуться домой и погрузиться в свои книги»^[625]. У него уже вызревал замысел нового романа. На современную тему. С хлёстким названием «Катастройка».

На несколько дней в Нью-Йорк прилетала Ольга. Это его сразу оживило. Но долго задерживаться она не могла. Она поступила на работу, так как жить на одни гонорары стало трудно. Для выплаты кредитов нужен был регулярный доход. Она взялась за преподавательскую деятельность и в меньшей степени могла теперь располагать своим временем. Не было возможности даже вместе встретить его день рождения.

Своё 65-летие он отметил тихо, один, вдали от дома. Американцам не было до него никакого дела, зато в Мюнхен, на Завитсштрассе, 43, весь день шли приветствия и поздравления. От Немецкой писательской организации. От Австрийской литературной организации. От Баварской академии искусств. От издательств «Piper Verlag» и «Diogenes Verlag». От «Радио Свобода», «Немецкой волны», ВВС, «Голоса Америки».

Прислал замечательное поздравление В. Максимов из «Континента»: «Дорогой и глубокоуважаемый Александр Александрович! Поздравляем с 65-летием. Желаем Вам — и себе — многих лет дальнейшего плодотворного сотрудничества, бурного и не безоблачного, но тем более для нас ценного. Ваши тексты, в том числе публикуемые на страницах „Континента“, всегда задевают, вызывают на спор и размышление, попросту говоря, заставляют шевелить мозгами. Даже и полное согласие с Вами никогда не бывает лениво-самодовольным: прочёл-де, всё в порядке, я и сам так думаю, отложил и забыл. Чтобы согласиться — или не согласиться — с Вами, нужно действительно всерьёз поработать головой, а Ваши статьи и литературные произведения в лучшем смысле слова провоцируют этот труд. Дай Вам Бог здоровья и долгих лет жизни»^[626].

«И кроме того миллион телефонных звонков, — сообщала Ольга. — Так, мне кажется, у тебя ещё никогда не было. Народ валил толпами, поздравления я принимала с 2 часов дня 29.10.87. до 2.30 ночи на 30 октября. А цветов охапки стоят у нас сейчас ещё везде — в прихожей, на кухне, в столовой, в спальне, у Полины, в гостиной на балконе»^[627]. Всё-таки Европа ему роднее. Потому он так и защищает её от соблазнов коммунизма и обольщения горбачевизмом.

Немного скрасила настроение поездка в Хьюстон, куда он попал стараниями Марка Зальцберга, русского эмигранта, с которым он уже пару лет состоял в регулярной переписке. Он нашёл в нём единомышленника и ценил его дружбу. Теперь представилась возможность встретиться лично. Для обоих эти несколько дней в Хьюстоне стали настоящим праздником. «Лекций было три, — вспоминает Зальцберг. — О политической системе СССР. Аудитория около 50 человек, русские и американцы. Читал он на очень приличном английском! Реагировали бурно иногда. Уж очень их удивляло, что лектор проводил аналогии с Западом и предрекал им судьбу, близкую к коммунистической России. Вообще же реакция была очень положительной и заинтересованной. Вопросов была тьма! Выступил он также дважды в домах моих друзей и у нас. Собиралось человек 25. Русская аудитория его хорошо знала и принимала с восторгом и почтением».

Наконец, его американские скитания завершились. Он покидал США с радостью. Он возвращался домой: в Европу, к работе, к людям. Там его ждали. Там была жизнь.

21 ноября он вылетел в Мюнхен, а уже 26 ноября открывал выставку своих картин в Женеве в галерее «Platanes». С приветствием к собравшимся обратился бывший мэр Женевы Клод Кеттерер, автор вступительной статьи к каталогу выставки. Он обратил внимание на глубокий драматизм и интеллектуальность живописи Зиновьева. От лица швейцарской культурной общественности Кеттерер поздравил писателя с недавним юбилеем. В честь гостя был устроен праздничный приём.

Чествовали его и в Мюнхене. 7 декабря в отеле «Conty» Свободный союз писателей Баварии и Ольга Зиновьева дали торжественный ужин в честь его 65-летия.

Спустя три дня он уже в Австрии, выступает в Линце на конференции «Философия и наука в тоталитарных системах».

В письме Зальцбергу от 22 декабря Зиновьев пишет: «Дорогой Марк! Наконец-то я начинаю приходить в себя. Эти несколько месяцев были для меня такими напряжёнными, как никогда. После Америки была Австрия, затем Швейцария, затем работа над книгой о Чехове. Я должен был написать её меньше чем за месяц. Теперь вроде бы будет небольшая передышка, которую я могу использовать для литературы. Литература теперь для меня уже не работа, а отдых или что-то вроде хобби»^[628].

Радость от возвращения в Европу довольно скоро сменилась раздражением. Он видел, что окружающие, говоря непрерывно о его авторитете, принимать — или хотя бы только понимать — его позицию по отношению к Горбачёву и перестройке не хотят. Его негативизм идёт вразрез с настроением всеобщего оптимизма и стремлением к поддержке реформаторских усилий перестройщиков. Быть в тренде выгодно и доходно, а он со своим трезвым взглядом мешает. И это проявляется повсеместно. Он пытался писать «Катастройку», но творческого подъёма, как бывало, не испытывал.

«Был какой-то очень нелепый и тревожный период, и у меня возникло отвращение к писанию вообще, — сообщает он Зальцбергу 2 апреля 1988 года, извиняясь за долгое молчание. — Сейчас постепенно возвращаюсь в прежнее состояние. Всё-таки надо жить, а жить — значит писать. <…> Обстановка в Европе сейчас противная. И нет надежды, что она улучшится. Западные интеллектуалы, политики и журналисты окончательно отпихнули нас и сами теперь судят обо всём без страха. Быть осмеянными. Снова процветает идиотизм, причём — он с каждым днём становится всё более идиотским. Люди ведут себя к тому же как последние подлецы. На этом фоне даже советская мерзость выглядит гораздо пристойнее. Мне приходится писать и говорить на темы, от которых меня мутит. Причём делать это в общем и целом впустую. И общаться приходится с людьми, от которых мутит ещё больше. Происходит какое-то измельчание всего и всех, и я в этой трясине пошлости, серости, глупости, пустозвонства и т. п. не нахожу себе места. Плюс ко всему — люди здесь так же ненадёжны, как и в России. Похоже, что чрезмерно затянувшийся мир хуже войны.

Мой „Горбачевизм“ по всей вероятности через несколько месяцев выйдет по-русски (в США), по-итальянски и по-немецки. В Англии, где я был не так давно, приложили усилия, чтобы помешать публикации. Причём это сделали „друзья“. Всё-таки то, что раньше писали об английском коварстве, верно. Ну а ситуация в США Вам хорошо известна. И дело не в политической ситуации, а в самых гнусных человеческих качествах и в массовости людей, живущих за счёт писанины»^[629].