С самого начала реформаторской деятельности Горбачёва он выступил его принципиальным критиком. Более того — противником. «L’Etat Zinoviev» фактически объявило войну «горбачевизму», начав своеобразный «крестовый поход» против перестройки. Крестьянский сын, он сразу поставил вопрос ребром: что даст эта перестройка простым людям, народу? И предсказывал: новые тяготы и испытания. «Революция сверху» обернётся новым насилием над жизнью, следствием которого будет ухудшение и без того скудных условий существования, рост социальной напряжённости, нравственная и культурная деградация. Своим долгом считал он встать на защиту интересов народа — против авантюризма и безответственности ретивых ускорителей бед. И пусть он будет один. И один в поле — воин! Как когда-то писала Цветаева о чешском офицере-пограничнике, в одиночку вышедшем против отрядов Третьего рейха, вступавших на территорию Чехии, «на громаду — да с револьвером!»:
Значит — страна
Так не сдана,
Значит — война
Всё же — была!
Он не уставал повторять, что ни у Горбачёва лично, ни у его окружения, ни у подведомственных ЦК аналитических структур нет ясного научного представления о сущности того строя, который они намереваются реформировать. Поэтому, утверждал он, все кампании и инициативы — от антиалкогольной до гласности — суть лишь замутнение общей ситуации в целях замаскировать свою беспомощность перед лицом реальных проблем, а они, утверждал Зиновьев, есть, как и у всех. И они решаемы. Только ко всему нужно подходить серьёзно, отбросив идеологические и пропагандистские штампы. Увы, это не под силу Горбачёву и горбачёвцам. «У горбачёвского руководства хватило ума признать очевидные всем и общеизвестные недостатки советского общества и констатировать проблемы, от которых уже нельзя было дольше уклоняться. Но у него не хватило ни ума, ни мужества для того, чтобы допустить научное понимание самой сущности социальной системы, реальных причин очевидных недостатков и тех возможностей и „невозможностей“, которые лежат в самой системе. У него не хватило ни ума, ни мужества для того, чтобы выработать программу действий в соответствии с природой руководимой системы, а не с субъективными представлениями о ней и амбициями некоторой части партийных чиновников, дорвавшихся до власти»[606].
Как вспоминает Максим Кантор, Зиновьев научил Шарика рычать при слове «Горбачёв». «Ставя перед Шариком миску, приговаривал: ешь скорей, не то Горбачёву отдам!»[607]
Он ненавидел бездарность перестройщиков и страшился её. Он чувствовал надвигающуюся угрозу. На одной читательской встрече его спросили: «Что должен делать народ, чтобы его положение изменилось к лучшему?» Ответ был: «Только бунтовать!»[608]
На фоне царившей в западной прессе эйфории вокруг Горбачёва, гласности и перестройки публицистика Зиновьева второй половины 1980-х отличалась жёсткой непримиримостью по отношению к проводимым в СССР псевдореформам, развенчанием лицемерия советского руководства и выявлением подлинной сути перестройки. Он обличал корыстность заявленных преобразований, нацеленных не на улучшение жизни народа, а на удовлетворение собственных политических амбиций.
Зиновьевская атака на Горбачёва и его соратников-приспешников вызывала удивление, недоумение, возмущение, протест. Многие, как в СССР, так и на Западе, в том числе и среди представителей русской эмиграции разных поколений, видели в политике гласности и перестройки стремление к положительным преобразованиям, связывали с ней надежды на гуманизацию советской системы, обретение советскими людьми духовной свободы. Быть «противником перестройки» значило быть ретроградом и консерватором. Как мог оказаться в их ряду один из лидеров диссидентства? Самые «добрые» к нему объясняли критику Зиновьева его чудаческим стремлением всё время удивлять и эпатировать окружающих своими нестандартными мнениями и взглядами. Менее снисходительные просто объявили его сумасшедшим (как тут не вспомнить Грибоедова!). В январе 1987 года он сообщал в частном письме: «Сейчас я пишу много статей о горбачевизме и о настроениях, порождённых им. И как обычно, моё мнение вступает в конфликт с идиотизмом, охватившим планету. Люди упорно не хотят слушать правду, когда она актуальна. Они признают её постфактум, когда она теряет смысл, причём — признают, чтобы помешать новой актуальной правде»[609].
Лишь единицы разделяли взгляды Зиновьева и восхищались им. Среди этих немногих был художник-анархист, киноактёр, издатель радикального авангардного журнала «Мулета» Владимир Толстый (Котляров). Побывав на выступлении Зиновьева в Институте восточных языков и цивилизаций в Париже, он стал его вдохновенным поклонником. В заметке, написанной на следующий день после события, он запечатлел атмосферу встречи и образ Зиновьева тех дней, которого он увидел бесстрашным матадором мысли: «4 часа блистательный русский учёный человек, вышедший с открытым забралом на это ристалище, объяснял трёхсотенной публике свою позицию по отношению к оставленной родине, анализировал нынешнее состояние печального течения жизни её трагического народа.
Сквозь провокационные вопросы, вызванные высокой степенью дезинформированности общества Запада и, в неменьшей степени, умыслом, Зиновьев прошёл, мулетируя изящно, но мощно, без потерь и без единой ссадины, обнаружив поразительную твёрдость, последовательность, непоколебимую логику связи между убеждениями, жизненными поступками и вербализацией общечеловеческих закономерностей.
Прозрачной чистоты ум, глубокое знание предмета и отсутствие субъективности, производящие в соединении своём неизгладимое впечатление на слушателей, делают его, на мой взгляд, самым ярким представителем современной русской эмиграции.
Для меня несомненно, что Александр Зиновьев есть единственный, абсолютно на всех уровнях сознания-жизни чуждый конформизма нынешний русский писатель.
Чувство достоинства и бесстрашие, патриотизм и ощущение ценности национальной чести свидетельствуют о высочайшей чистоты качестве этой грандиозной личности.
Ни мелкие ошибки, ни явные преувеличения, свойственные любому интеллектуальному творцу, не были страшны этому смелому человеку, но лишь подчёркивали его крупность, пренебрегающую мелочами.
Впервые в эмиграции я подумал о том, что, вероятно, смог бы увидеть в нём абсолютного лидера, вожака. Цели и метод его деятельности полностью исключают нравственную корысть или ложь; невозможно даже предположить лукавство либо коварство в характере этого человека»[610].
Толстый пригласил Зиновьева к сотрудничеству с «Мулетой» и получил от него согласие. Правда, из-за финансовых затруднений Толстый приостановил на время издание журнала и переключился на выпуск «информационно-просветительского листочка» «Вечерний звон». На страницах этого абсолютно бесцензурного издания вскоре появилось несколько совершенно хулиганских карикатур Зиновьева на Горбачёва и проводимую им внутреннюю и внешнюю политику. Так, на рисунке «Как советские трудящиеся поддерживают „новую“ генеральную линию партии» изображён Горбачёв с молотком в руке, загораживающий своим телом огромную бутылку водки, а перед ним небритый испитой пролетарий в помятом костюме и кепке показывает ему из расстёгнутой ширинки свой гигантский инструмент презрения: «Вот тебе!»
На страницах «Вечернего звона» Зиновьев опубликовал «Обращение к третьей русской эмиграции», написанное им 1 января 1987 года: «Мы по разным причинам и разными путями попали в эмиграции. По-разному сложилась наша судьба здесь. Но всё же есть нечто такое, что объединяет нас в целое, независимо от нашего личного отношения к этому и порою даже вопреки нашим желаниям. Это тот факт, что мы так или иначе восстали против нашего собственного социального строя, в котором мы выросли, сформировались как личности и прожили много лет. Наше восстание не имело заранее намеченной, единой и ясно сформулированной цели. Но оно состоялось. Это было первое в истории нашей Родины массовое восстание людей, которые явились продуктом самой коммунистической социальной системы. И как таковое оно навечно оставит след в истории нашей страны. Наше восстание породило гнев советских властей. Они приложили титанические усилия и изворотливость, чтобы подавить его. И как бы это ни было горько сознавать, они добились успеха, а советский народ в массе своей оказался их помощником в этом деле. Нас поддержало лишь незначительное меньшинство. Советское общество исторгло нас из себя, лишило нас Родины, выкорчевало наши корни в ней и свело к ничтожному минимуму наше влияние в ней.
