Куда бежать и куда возвращаться, если всё то, что породило нас и создало в нас иллюзию духовного богатства, было оплёвано, испоганено, изуродовано и оклеветано как тут, так и там?! <…>
Для многих представителей моего поколения Родина неразрывно срослась с Эпохой, причём Эпоха заслонила собою Родину и оттеснила её на задний план. Мы — дети трагической Эпохи, мы несли и несём (те, кто случайно уцелел) эту трагедию в себе самих. А из трагедии нельзя убежать. И трагедия не имеет счастливого конца. Куда бы судьба ни заносила нас, мы намертво привязаны к нашей эпохе, а не к месту в пространстве. Пространство осталось, а эпоха ушла в прошлое. Убежать из прошлого нельзя. Но вернуться в него тоже невозможно. Возвращаться некуда. Возвращение иллюзорно, как и побег. То, что называют возвращением, может быть лишь случайной развязкой закономерной гибели. У случайно уцелевших осколков истории нет никакого будущего.
Дело, повторяю, не столько в РОДИНЕ, сколько в ЭПОХЕ. Для нас Родина настолько срослась с Эпохой, что в своём доме мы оказались чужими. И мы покинули его. Вернувшись назад, мы у себя дома почувствовали бы себя ещё более чужими, чем на чуждом нам Западе. Выхода нет. Наша настоящая Родина исчезла вместе с нашей Эпохой. Тут мало сказать, что мы переживаем ностальгию по нашей юности, — юности у нас фактически не было. Тут надо говорить об историческом отчаянии. Если это — ностальгия, то ностальгия по тому, что должно было бы быть, но не состоялось. Вернуться в Россию, домой, — что ещё может быть соблазнительнее для человека, для которого чужд любой Запад с любыми его благами, который был рождён в ненавистном коммунизме, был приучен жить в нём и был волею обстоятельств обречён на безнадёжную борьбу против него, оставаясь в нём?! Но куда вернуться? И зачем? Сегодняшняя Москва — это не то, откуда нас выбросили или откуда мы бежали сами. Хрущёвские годы, вследствие которых мы оказались на Западе, были годами массового осмысления пережитой нами эпохи. И результатом их явилось ещё более массовое разочарование в будущем. Хрущёвская эпоха лишь сорвала покровы с того сооружения, которое построили в сталинские годы. Стало ясно, что оно построено на века и мы уже ничего не можем в нём перестроить. Брежневская эпоха смела тех, кто ужаснулся построенному. В Москве для нас осталась лишь серая и унылая трясина жизни, но уже без тех, кто осознавал её как трясину и хотел хоть как-то взбаламутить её хотя бы из личного протеста против всего на свете. Возвращаться, повторяю, некуда. У нас не осталось корней в нашем собственном доме. Надо родиться заново и пережить что-то иное, очень значительное, чтоб осознать себя там своим. Для нас, детей нашей жуткой и беспрецедентной Эпохи, нет места здесь на Западе, — мы не можем играть чуждые нам роли в чуждом нам историческом спектакле. Но и возвращение в Москву для нас есть на самом деле отдаление от неё в бесконечность и навечно.
Возвращаться некуда, возвращаться незачем, и уже не осталось ничего такого в тебе самом, что способно возвратиться»[602].
Каюсь, каюсь, каюсь…
Только почему он здесь всё время пишет «мы»? Он всегда, во всех своих текстах, был только «я». А в этом тексте он одинок как никогда.
Статью, чуть ли не с пометкой «Молния», почти одновременно опубликовали парижская «Русская мысль», «Новое русское слово» в Нью-Йорке, «Le Figaro», «Le Quotiden de Paris». Через месяц она появилась в «Континенте». В заметке «От редакции» в «Русской мысли» сообщалось: «Статью А. Зиновьева мы получили от редакции журнала „Континент“, в сорок третьем номере которого она тоже будет опубликована. Редакция журнала „Континент“ считает необходимым возможно скорее познакомить русскую и зарубежную общественность с этой статьёй и поэтому попросила нас опубликовать её сейчас, одновременно высказывая намерение начать широкую дискуссию вокруг статьи, которую она считает чрезвычайно интересной и актуальной, сразу же после её публикации в „Континенте“. „Р. М.“ с удовольствием идёт навстречу желанию редакции „Континента“, так как нам представляется важным понять до конца точку зрения и образ мышления выдающихся деятелей российского зарубежья»[603].
Дискуссии не последовало. Ни широкой. Ни узкой. Никакой.
Через три месяца История совершила неожиданный поворот: 11 марта 1985 года Генеральным секретарём ЦК КПСС был избран Михаил Горбачёв.
Во время разговоров с Дженсоном тот как-то сказал, что в скором времени в Кремле у Запада будет «свой человек». Он тогда не очень в это поверил и не придал этому серьёзного значения. Вспомнил об этом гораздо позже, когда стараниями Горбачёва и его окружения Советский Союз был повержен и из некогда влиятельной сверхдержавы превратился в жалкую колонию мирового империализма. Такого не должно было произойти. По его модели, партийно-правительственный бюрократический аппарат СССР мог воспроизводить безликих и безвольных «заибанов» пачками в течение многих веков — себе на радость, миру в устрашение. Ничто внутри коммунистического общества не препятствовало этому. Это-то его, кстати, и удручало. Внешний фактор казался ему очень слабым и незначительным. Он всё время призывал Запад к усилению борьбы с советским режимом.
Горбачёв на первых порах тоже казался вполне советским руководителем. Моложе, образованнее, но такой же демагог и пустослов. Объявленную им «перестройку» Зиновьев иначе как бюрократическую суету не воспринимал. Разнообразных «перестроек» он на своём веку повидал немало. Их затевал время от времени каждый новый генсек, чтобы продемонстрировать свой вклад в дело строительство коммунизма и прогресса. И в этой показной деятельности охотно принимали участие все руководители партии и государства — от Политбюро и Верховного Совета до первичных партийных организаций и поссоветов. А потом, утвердившись на посту, генсек и его соратники успокаивались и благополучно доживали свой век — кто до Кремлёвской стены, кто до Новодевичьего кладбища и далее по рангу. Если же действия генсека становились опасны для правящей элиты, то его ждали крах и развенчание. Иных вариантов не могло существовать в пределах коммунистического строя и организации жизни. И судьба Горбачёва, по мнению Зиновьева, должна была сложиться в одном из этих направлений. Он призывал не обольщаться его «молодостью».
Социальная система в стране не изменится, утверждал Зиновьев в интервью Пьетро Сормани для газеты «Il Corriere della Sera» в тот же день, как стало известно об избрании Горбачёва. Принципы свободы и демократии, как их понимают на Западе, в СССР никогда не будут реализованы. «Демократический коммунизм» есть терминологическое противоречие. «Горбачёв постарается сделать нынешнюю систему более эффективной и совместимой с западной системой, чтобы преодолеть возникшие в стране трудности, но это не повлияет на самую систему»[604]. Он не верил ни единому слову Горбачёва, как не верил ни единому слову Брежнева, Андропова, Черненко. «Гласность! Больше гласности!» — призывал… Брежнев. В предвыборной речи перед избирателями Бауманского избирательного округа Москвы в марте 1979 года. Найдите хоть одно отличие! Он не верил словам Заибана.
В Горбачёве и горбачёвцах он видел лишь тщеславных и циничных карьеристов, подлинное лицо которых он хорошо знал по личному общению в СССР — многие из них, начиная с самого Горбачёва, были выпускниками МГУ, его «однокашниками». Он помнил, как они шли к «перестройке», он знал цену их «идеалов», он не обольщался относительно их целей. Их моральный облик вызывал у него гадливость и отвращение. «Никтожества» — говорил он о них. «Пройдёт несколько лет, и „молодые“ советские руководители, дорвавшись до власти, постареют. И они окажутся лицом к лицу с объективной реальностью, которую не изменишь постановлением ЦК и демагогическими лозунгами. Огромная страна с многомиллионным населением всё равно будет жить так, как ей позволяют условия и законы социального бытия, а не так, как ей приказывают не в меру активные и тщеславные партийные карьеристы. Последние же наперегонки бросятся делать то, что делали их „старые“ предшественники — украшать себя орденами, присваивать себе чины, произносить речи и удовлетворять свои собственные растущие материальные потребности»[605]. О «прорабах перестройки» он всё написал ещё в «Зияющих высотах».
