Сразу же они отправились в приют для собак. Им не хотелось покупать в магазине, где, как им казалось, животные находились в постоянном стрессе от тесноты, шума и непрерывного внимания покупателей. В приюте Полина просто влюбилась в одного несравненной красоты пса, белоснежного, с чёрными пятнами, но оказалось, что он не продаётся, а просто дожидается здесь уехавших в отпуск хозяев. Что делать. Так вот всегда! На других она даже смотреть не желала. Несколько дней ходила расстроенная. В конце концов даже рассердилась: «Не нужна мне никакая собака!»
Через некоторое время родители всё-таки уговорили её съездить в зоомагазин. Стоял серый осенний день. Накрапывал дождик. Центр Мюнхена был, как всегда, оживлён. Покупатели, искавшие себе домашних питомцев, толкались у витрин. Они вошли. В специальном вольере, за стеклом, копошилась, тявкая, повизгивая и отфыркиваясь, однородная масса щенков. Как тут кого выбрать? Может быть, того, а может быть, этого? А вон ещё какой… Да и тот симпатичный… Или?.. Нет. Пока они присматривались да приглядывались, из общей массы, выбравшись на поверхность, отделилось некое чудо с сиреневыми глазами и внимательно стало за ними наблюдать. Все сомнения сразу отпали. Они нашли друг друга. Точнее, он нашёл их. Он их выбрал и взял себе в хозяева. Нет, не в хозяева, а в родство.
Его доставили в магазин только этим утром. И кто-то даже успел положить на него глаз, но то ли передумал, то ли задерживался где-то. Собака продавалась. Они тут же рассчитались с продавцом и поспешили домой. Всю оставшуюся часть дня они не могли оторваться от него, любуясь и тешась. Через пару дней Шарик был центром внимания всех гостей, собравшихся на очередной день рождения Зиновьева. Пожилые господа, нарядные женщины, как дети, радостно возились с ним на полу.
Ольга шутливо писала в Москву о новом члене семьи: «На старости лет, решив, что, пожалуй, ещё чего-то нам не хватает, потому что осталось свободных 1,5–2 часа в сутки — обзавелись собакой: да с таким темпераментом, что я сразу почувствовала тяжесть 40 лет. Первые полтора месяца этот проходимец изводил меня своими лужицами — везде, без исключения. И это (хватайся за сердце, пора!) в новокупленной квартире с белыми коврами на полу! <…> Собака до непристойности породистая (получили официальную бумагу — генеалогическое древо вплоть до всех прабабушек и прадедушек). Замечу в скобках, что нам-то это было абсолютно безразлично, т. к. главным было одно: купить собаку во что бы то ни стало — на самом деле для Полинки, которая начав, что братика и чего-нибудь подобного ей не видать, а чувств нежных в ней накопилось много, тем более, что ребёнку пошёл уже 14 год — настаивала на щенке до полной моей капитуляции. А собаку вопреки всем и всему назвали „Шариком“. Надо было видеть физиономии знакомых и просто прохожих, интересовавшихся именем. Шарик? — Что это такое? А по-немецки как? — Kügelchen? Wie nett!»[599]
Заботу о Шарике поручили Полине. Она честно исправляла обязанности хозяйки, но, конечно, и задирала своего четвероногого друга, придумывая всякие приключения на его голову: запихнуть куда-нибудь под кровать, напялить абажур на шею и прочие эксперименты. Позже, выйдя из щенячьего возраста, он перестал относиться к ней всерьёз и даже мог огрызнуться, куснуть для острастки. Вот взрослые — другое дело, люди, достойные уважения и любви. Главенство Ольги не обсуждалось. Она шла вне конкуренции. Тут были настоящая ласка и сердечность, внимание, забота. С Александром Александровичем хорошо гулять, он — незаурядный ходок. И собеседник занятный, глупостей не говорит. Порой спрашивает совета, делится своими размышлениями. Приятно помочь ему в работе.
Поначалу Шарику определили место на кухне. Но довольно быстро он перебрался в родительскую спальню, бесцеремонно располагаясь поперёк кровати, недовольно ворчал, когда тревожили. Вместе с Сан Санычем поутру спускался в кабинет — работать. Черновики, летевшие в корзину, тщательно уничтожались им в мелкие клочья. Краски не любил — воняют.
Он стал им настоящим другом. Без обид и капризов. Без корысти и зависти. Верным, надёжным. Всегда рядом. Снимал стресс, утомление, напряжённость. Лечил. Держал в тонусе. «Я никогда не думал, — признавался Зиновьев, — что собака может принести столько радости и так повлиять на образ жизни семьи. Такого отзывчивого и всепонимающего друга трудно себе вообразить»[600]. Он носил фотографию Шарика в своём портмоне вместе с фотографиями Ольги и Полины. Часто Шарик вместе со своим хозяином оказывался в фокусе журналистских объективов, его цветные и чёрно-белые «портреты» украшали полосы солидных европейских изданий.
Внешне жизнь его текла благополучно. На зависть многим. Зиновьев-писатель, Зиновьев-художник, мужчина, муж, отец выглядел весьма респектабельно. Грех жаловаться. Издания, выставки, внимание прессы. Здоровье отменное, моложавый, элегантный. Шармёр. Энергичная, умная, хозяйственная красавица-жена. Талантливая, очаровательная дочка. Дом, машина, достаток. Поездки по всему миру. Это ли не счастье? Да любой «гомосос» душу продаст за такую жизнь! А он страдал. Мятежный дух Александр Зиновьев тосковал в этом изобилии успеха. Личного, но абсолютно обезличенного. Социального, отчуждённого. Чужого. Чуждого.
Искал ли он бури, как лермонтовский парус? Нет, пожалуй. Он пережил бурю и познал её. Нет в ней никакого покоя, никакой красоты и правды. Буря была соблазном. Манила надеждой. Вселяла веру. Буря утихла, надежды рассеялись, вера померкла. Ни надежды, ни веры — печальный итог бури. Реальный итог. Закономерный. Кто пережил бурю, не может не страдать. Он не жаждет бури, но не может избыть её в своём сердце. Никакие блага мира не искупят его тоски.
Порвали парус.
Свою боль Александр Зиновьев с исповедальной искренностью высказал в эссе «Почему я не вернусь в Советский Союз». Он написал его в связи с появившимся в начале ноября 1984 года известием о скором возвращении в Москву дочери Сталина Светланы Аллилуевой. Журналисты буквально атаковали его вопросами и просьбами прокомментировать это событие. Западная пресса была возбуждена. Тем более что у всех ещё свежи были в памяти и слова Александра Солженицына в его телеинтервью с Малколмом Магериджэм, прошедшем на ВВС 16 мая 1983 года, в котором он, отвечая на вопрос, надеется ли он когда-нибудь вернуться на родину, с поразившей всех уверенностью сказал: «Знаете, странным образом, я не только надеюсь, я внутренне в этом убеждён. Я просто живу в этом ощущении: что обязательно я вернусь при жизни. При этом я имею в виду возвращение живым человеком, а не книгами, книги-то, конечно, вернутся. Это противоречит всяким разумным рассуждениям, я не могу сказать: по каким таким объективным причинам это может быть, раз я уже не молодой человек. Но ведь и часто история идёт до такой степени неожиданно, что мы самых простых вещей не можем предвидеть»[601].
Для Зиновьева вопрос возвращения в СССР был глубоко экзистенциальным. «Я хочу вернуться в Россию, но я никогда не вернусь туда. Многие видят в этом противоречие. Но никакого противоречия тут нет. В русском языке слово „хочу“ имеет смысл абстрактного желания и конкретного намерения сделать что-то. Можно хотеть сделать что-то, не имея намерения делать это и даже имея намерение не делать это. У меня нет намерения возвращаться. Более того, у меня есть твёрдое намерение не возвращаться, хотя у меня есть страстное, мучительное желание вернуться. И дело тут не в логических двусмысленностях и тонкостях нашего русского языка. Дело тут в реальной однозначности и грубости нашей русской жизненной ситуации. Дело в том, что возвращаться некуда, возвращаться незачем, возвращаться нечему. <…>
Возвращаться домой — какая это чудовищная нелепость в применении к такому случаю, как мой! Думать о возвращении, будучи на сто процентов уверенным в том, что тебя туда не пустят или что тебя туда пустят на таких условиях, на какие ты не пойдёшь никогда и ни при каких обстоятельствах?!.. Пережить страшную историческую трагедию, прожить жизнь, которая тебе самому теперь кажется кошмарным вымыслом, и после этого разменять всё это на мелкие житейские расчёты и помыслы?!.. Да и в этом ли дело, чтобы покинуть родину или вернуться на родину?!.. Я принадлежу к поколению, которое было порождено революцией и убито её последствиями. Мы впитали в себя самые светлые идеалы революции, пережив самое жестокое разочарование в мрачной реальности этих идеалов. Для таких, как я, нет проблемы расставания с родиной, как нет проблемы возвращения на родину. Даже покинув родину физически, мы душою остаёмся там. Но, живя на родине или возвращаясь на родину телом, мы остаёмся там всё равно чужими душой. Наше положение безвыходное. Мы суть отщепенцы истории, волею случая зажившиеся на земле. Наша ситуация есть явление историческое, а не географическое, не прагматическое и даже не политическое. Повторяю и подчёркиваю: возвращаться нам некуда, возвращаться незачем, возвращаться нечему. Той России, куда мы могли бы вернуться, просто нет на земле. И нас самих давно уже нет, есть лишь призрак существования и ожидание исполнения лишь отсроченного приговора истории. И всё то, что придавало смысл нашей жизни, давно исчерпало себя, испарилось в ничто, уступив место всему тому, что было чуждо нам по условиям нашего появления в человеческой истории, и останется чуждым до полного нашего исчезновения.
