На самом деле те, кому это было нужно, читали и слушали его с большим вниманием. Учитывали в своей работе и планах его анализ и рекомендации. «Коммунизм как реальность» штудировали с карандашом в руках. Его усилия не прошли даром. Он убедил. Он победил.
Увы, это оказалась пиррова победа.
Как воскликнет он с отчаянием через десять лет: «Целились в коммунизм, а попали в Россию». Этой вины он с себя никогда не снимал. Признавал, что его работы использовали противники коммунизма. «Я занимался наукой понимания, а советологи — наукой убийства. Я хотел узнать, что это за зверь (коммунизм. — П. Ф.), а они — как легче убить этого зверя. Мои же книги использовались всё-таки против советской власти. Но это моя личная драма или трагедия»[591]. «То, что я писал о советском строе, — истина. Но если бы я знал, что мои книги будут использованы против моей страны, что в результате будет не разгром просто коммунизма, а разгром России, — я бы такие книги писать не стал»[592].
Вопреки мрачным предсказаниям Оруэлла, 1984 год принёс в его жизнь много радостных событий. Весной они переехали в собственную квартиру на Завитсштрассе, 43 (Savitsstraße). Купили, взяв кредит на 32 года, первый этаж с подвалом в стандартном двухэтажном домике на самой северо-восточной окраине Мюнхена, в районе Богенхаузен. Если добираться до центра общественным транспортом, то нужно ехать на электричке, до которой идти от дома минут пять пешком. Впрочем, у них, как у всех здесь, была машина. Так что особых неудобств в связи с отдалённым от центра расположением не возникало. Напротив. Здесь было тихо, как в деревне. Перед входом уютный палисадник. На заднем дворе небольшой садик. Прямо через дорогу начиналось поле. После напряжённых поездок в Париж, Милан, Лондон, Нью-Йорк в этой, почти сельской местности силы восстанавливались быстро, работалось хорошо. Соседи практически не беспокоили.
В подвальной комнате он обустроил себе кабинет, который был одновременно и живописной мастерской. Просыпался, по обычаю, рано, в половине шестого (ложился тоже рано, в восемь, в половине девятого вечера), и пока «остров Зиновьев» спал, шёл к себе работать. Работал и в течение дня, перемежая писание с различными домашними трудами, встречами, выездами в город и прочими повседневными занятиями.
Они жили гостеприимно, открыто. По четвергам устраивали журфиксы. Да и в другие дни всё время бывали люди. Русские знакомые из Мюнхена, немецкие друзья, московские знакомые, которых жизнь разбросала по миру и которые иногда оказывались в Мюнхене. Профессора, журналисты, литераторы, музыканты, актёры. Он всегда любил живое общение, компании, умную беседу, острую шутку. С интересом слушал. Увлечённо говорил. Страстно спорил. Ольга удивляла собравшихся своей кулинарией, очаровывала элегантностью и умом. К Зиновьевым любили приходить. У них было интересно. Живо. Необычно. На стенах висели сюрреалистические картины. Здесь обсуждали не цены на бензин и погоду (хотя ничто человеческое им было не чуждо). Здесь всё время кипела мысль, бурлила фантазия, происходило что-то особенное.
Полина из девчонки с косичками превратилась в умного колючего подростка.
Сохранился автошарж Зиновьева: длинноногая-длиннорукая дылда идёт за ручку с лилипутом (ростом по колено) Зиновьевым.
— Кто ты, девочка длинная?
— Отвечаю: Полина я.
— А кого ты ведёшь за лапу?
— Моего маленького папу[593].
Ольга писала родственникам: «Полина ходит в 8-й класс. Барышня с характером, густыми-густыми волосами, длинными ногами, ростом 171 см. Она очень хороший товарищ (и мне в том числе), справедливая, честная, не вылезает вперёд, жутко стесняется, когда нас в связи с чем-нибудь показывают по телевизору, влюблена в Англию и английский язык, рисует, ходит крючком, воспитывает папу. Пишет романы, в основном по-немецки, увлекается жутчайшей современной музыкой — и всё-таки послушный ребёнок»[594].
Вся натура её была безусловно гуманитарной. Ещё с раннего детства проявился унаследованный по отцовской линии талант к художеству и сочинительству (как, впрочем, и темперамент). Она изрисовала тысячи листов, объединённых в разнообразные серии. Придумывала комиксы с развёрнутым сюжетом и репликами. Сочиняла короткие рассказики из жизни мышей и кошек. Но не только. Писала и тексты на социально-политические темы — с кем поведёшься! Простодушные, но горячие. «Товарищ Андропов, — обращалась она смело к всемогущему генсеку и, выводя каллиграфическим почерком строчку за строчкой, сбиваясь иногда в грамматике и лексике, требовательно убеждала: — хотя я не могу приказывать, но я прошу, перестаньте, пожалуйста, войну. Из-за войны миллионы людей умирают, многих убивают и терзают, зачем война, только потому, что один штат (то есть государство. — П. Ф.) хочет быть сильнее чем другой, но почему же из-за этого должны миллиарды страдать? Мы дискутируем по религии (то есть на уроках. — П. Ф.) про войну, какая она плохая, что она натворяет, что она разрушает. Раньше детей учили любить войну, её делать и ненавидеть врагов. Теперь детей учат ненавидеть войну и любить других, но всё равно на свете есть ещё террористы, войны и злость. Если бы, например, немцы ненавидели русских, как это было раньше, то во всей Германии не нашлось бы русского духа. Я русская, моего папу лишили советского гражданства и за 3 дня сказали, 6 августа (78 г.), вы должны покидать Москву и улететь в Мюнхен. Мне тогда было шесть лет и я не понимала, что такое война, злость и терроризм. Теперь я всё это знаю. Все люди, которых я знаю, наша семья и наши друзья, все ненавидят войну, и хотят её прекратить. Поэтому я прошу от имени нашей школы, моей семьи и друзей, прекратите, пожалуйста, войну, ведь так много людей страдают из-за неё»[595].
Папина дочка!
Старательная учёба, поездки по Европе, посещение музеев, театров, концертов, общение с неординарными людьми, приходившими в дом, и, конечно же, ежедневные «спарринги» с родителями способствовали развитию в ней личности разносторонней, вдумчивой, ищущей. «Она стала для нас с Ольгой вполне равноправным собеседником, а зачастую обнаруживала более обширные познания, чем наши»[596], — писал Зиновьев.
Интерес к его творчеству не спадал. Один за другим выходили переводы «Гомо советикус» — в Париже по-французски (второе издание), в Лондоне на английском и польском языках, в Стокгольме на шведском, в Цюрихе на немецком. По опросу мюнхенского еженедельника «Abendzeitung» немецкий перевод романа в первую неделю продаж был отмечен дипломом «Звезда недели». В Норвегии издали «Зияющие высоты». В Нью-Йорке и Лондоне вышла на английском книга «Коммунизм как реальность». В Лондоне же — «Жёлтый дом» («The Madhouse»). В Лозанне на двух языках (русском и французском) напечатано «Евангелие для Ивана». Изданы французский и польский переводы романа «Нашей юности полёт».
О нём писали лондонские «The Times», «Sunday Telegraph», «The Observer», парижские «Le Figaro», «Liberation», «Le Magazine Hebdo», «L’Unité», венский «Wiener Journal», немецкие «Frankfurter Allgemeine Zeitung» и «Die Welt», брюссельская «La libre Belgique», не говоря уже о десятках региональных изданий. Он дал большие интервью для «The Encounter», «Le Matin», «Corriere della sera», «Paris Match». Его беседа с Дж. Урбаном в «The Encounter» вызвала жаркую дискуссию. В следующем номере журнала с развёрнутыми комментариями к ней выступили профессор философии университета Нью-Йорка, старший научный сотрудник Гуверовского института войны, революции и мира в Стэнфорде Сидней Хук, переводчик книги «Коммунизм как реальность» Чарлз Дженсон, польский диссидент, переводчик, публицист Константы Еленски, профессор политических наук Массачусетского технологического института Уильям Гриффит, профессор Массачусетского университета в Амберси Пол Холландер, руководитель программ для Восточной Европы австрийского радио и телевидения Пауль Лендвай.
