В этих беседах и в многочисленных публичных выступлениях формировалась его концепция современности, которая станет базой для его фундаментальных исследований по вопросам социологии глобального мира. Тезисно она звучит так: «Образование единого сверхобщества, объединяющего всё население планеты, не есть вздорный вымысел шизофреников. Это — объективная тенденция развития человечества. Более того, это — вопрос жизни и смерти для него. Но это объединение человечества в единое общество произойдёт не как некий гармонический процесс и не путём добровольного и разумного соглашения. Оно будет происходить скорее всего в жестокой борьбе, в которой будут уничтожены целые народы и государства, — в борьбе за мировое господство. <…> Это объединение, далее, будет происходить как установление международного разделения функций и иерархии народов. Мы можем как угодно реагировать на это. Но позиция наших потомков будет совсем иной. Они без всяких волнений будут учить в школе, что в такое-то время на земле погибло в результате борьбы за создание современного им общества столько-то миллиардов людей, на два или три столетия мир погрузился в разруху, но затем был восстановлен прежний уровень жизни, а затем этот уровень был превзойдён. Наше положение трагично, ибо мы уже вовлечены в этот исторический процесс, но никогда не узнаем направления и итогов его»^[584].

Одна из главных тем актуальной публицистики Зиновьева первой половины 1980-х — отношения Востока и Запада, коммунизма и капитализма. Свою позицию в этом вопросе он сформировал ещё в 1979-м. Выступая 13 декабря 1979 года в «Доме Америки» в Мюнхене с докладом «Восток и Запад», он говорил о недооценке Западом угрозы, которую несёт коммунистическая идея. Он настаивал на том, что опасность состоит не в военной мощи Советского Союза и стран Варшавского договора, а в самой установке, которую отстаивает и пропагандирует коммунизм, в тех социальных соблазнах, которыми искушает коммунизм массы: «Что может обещать Запад миллионам людей, лишённым материальных благ или имеющим их не в той мере, как хотелось бы? Только реальные средства цивилизации: труд физический и интеллектуальный, причём — из поколения в поколение. А что обещает Восток? Разрушьте источник всех зол — западную цивилизацию, и вы будете иметь всё! Что соблазнительнее для народных масс? Это очевидно»^[585].

Зиновьев упрекал Запад в готовности идти на компромиссы и сотрудничество с коммунистическими государствами, предупреждая, что никакого «взаимовыгодного» партнёрства у Запада с Востоком быть не может по определению, ибо это неравнозначные явления. Запад разнороден и разобщён, он не имеет чётко сформулированной позитивной цели, он самокритичен и не готов идти на жертвы. Ему есть что терять. «Восток готов потерять многое сам и причинить любой ущерб Западу вплоть до полного уничтожения. Запад боится потерять даже малость и тем более нанести Востоку значительный ущерб. Запад связан своей социальной рефлексией и хронической больной совестью. Восток не связан ничем, кроме внешней силы. Совесть его чиста, ибо она отсутствует вообще как социально значимое явление»^[586].

Вот характерные заголовки выступлений и интервью Зиновьева, появлявшихся в эти годы на страницах западных газет: «Тяжкая безответственность Запада», «Реакция Запада смехотворна», «Запад роет себе могилу», «Запад остаётся естественной зоной расширения Советского Союза», «Запад слеп», «Морально Запад очень слаб», «Чтобы выжить, Запад должен защищаться», «Кризис на Западе. Идеология вины», «Запад видит Россию такой, какой он хочет её видеть», «Слабость Запада в том, что он не может использовать свою силу» и т. п.

«Американские представления о Советском Союзе ужасные, — говорил Зиновьев корреспонденту стэнфордской газеты „Times Tribune“ в ноябре 1982 года в связи с сообщением о смерти Брежнева (в это время он находился в США с лекционным туром по университетам Америки). — В целом я оцениваю ситуацию как недоразумение, отсутствие желания понять. Западные люди предпочитают видеть в Советском Союзе то, что они хотят видеть, но западные концепции Советского Союза не имеют ничего общего с реальностью»^[587].

В одной из начальных глав «Гомо советикус» рассказчик ехидно рассуждает, не написать ли ему роман: «Причём в первоначальном смысле слова: о любви. Но о любви особой — между Советским Союзом (Москвой, короче говоря) и Западом. <…> Любовь между моими героями является не только подлинной, но и современной: она гомосексуальна. Причём Москва есть активный партнёр. Спросите любого советского человека, что Москва делает с Западом, и вы услышите нечто такое, что подтверждает моё предыдущее утверждение. Граждане западных стран скажут то же самое, только в более приличных выражениях. Но отношение наше к этой связи в корне различно. Запад считает её здоровой и испытывает от неё сладострастное удовлетворение. Мы же испытываем чувство стыда и брезгливости. Правда, не за себя, а за Запад»^[588].

Он призывает Запад не верить коммунистическим лидерам, ибо дело не в личности, а в строе. Умер Брежнев, на его место пришёл Андропов. На Западе заговорили о каких-то либеральных реформах, которые якобы будет проводить новый генсек. Чушь! Зиновьев зло иронизирует: «Новый Генсек в течение пятнадцати лет успешно громил оппозицию в стране и ещё более успешно создавал мощнейшую в истории советскую агентуру на Западе. Так что он лучше, чем его предшественник, знает нужды людей и фактическое положение в стране и в мире. Он наверняка прикажет это положение улучшить. Только как и для кого?»^[589] Все преобразования закончатся банальными перестановками и неизбежной в таких случаях ротацией кадров, стилистическим обновлением риторики и прочей бутафории. Суть не изменится.

Критика политики Запада в отношении к СССР, начатая в «Гомо советикус», масштабно развёрнута на страницах романа «Пара беллум». По форме своей — это шпионский роман. Действие происходит в недрах главного политического ведомства СССР — КГБ (в первой части «Если хочешь мира») и «на земле» — в Германии (во второй «Рука Москвы»). Запад оценивается глазами главного руководителя советской активностью в отношении стран Запада, прозванного коллегами Западником, его бывшим однокурсником, а ныне политическим эмигрантом Социологом (в образе которого легко угадывается сам Зиновьев) и тайным агентом КГБ в Германии по прозвищу Немец (ему Западник поручает задание ликвидировать Социолога). Зиновьев предлагает читателю взглянуть их глазами на западную цивилизацию и почувствовать, в чём её слабость и уязвимость. Западу, убеждён Зиновьев, чтобы реально понимать угрозу, исходящую от «гомососов», не хватает взгляда на себя со стороны «гомососов», оценки своей системы в их критериях и логике. Романом «Пара беллум» он восполняет этот пробел.

И, как во всех книгах Зиновьева, в «Пара беллум» продолжается исследование советского мира и советского человека. В этом романе, как и в написанном годом раньше романе «Нашей юности полёт», представлен «гомосос» у власти. До того героями Зиновьева были представители гражданского общества. Конечно, среди них были и те, кто занимал ответственные посты, но всё же их ранг и степень участия в непосредственном управлении страной были незначительны, да и представлены они были скорее карикатурно и со стороны. Теперь Зиновьев показывает «гомососов», облечённых властью, непосредственно. Он прослеживает, как зарождается в сознании «гомососа» идея власти, что она для него значит, как он её представляет, зачем она ему и что он делает, чтобы её добиться.

Он напрочь развенчивает «гомососа» во власти. Власть для «гомососа», показывает Зиновьев, это всего лишь политический инструмент для удовлетворения примитивных человеческих нужд и похотей. Во власти для «гомососа» нет никакой сакральности служения государственным интересам или общественным идеалам. Она функциональна. Она опошлена и выхолощена. Социальное содержание власти «гомососу» неинтересно, его волнует только её примитивная, утилитарная сторона.