Глумлением перейдёт он черту банальности, оставив за ней весь комплекс расхожих чувств и суждений, идеологизированную обывательскую жвачку — страх, трепет, восторг, негодование, укор.

«В честь члена Хозяина складывались песни, были названы города, устраивались торжественные шествия. На углу улицы Хозяина (ныне — улицы Заведующего) и Хозяйской улицы (ныне Заведующевской улицы) в честь члена Хозяина построили Забегаловку. На главной стене её лауреат всех премий и носитель всех званий Художник изобразил мощный член Хозяина в рабочем состоянии, насадив на него всех видных политических деятелей Европы и Америки. Под картиной на мраморной плите золотыми буквами высекли стих лауреата почти всех премий Литератора:

Ты к нам грязный нос не суй,

А не то получишь… член!»^[20]

Скоморошьим смехом стряхнёт он шелуху предрассудков, чтобы потом уже говорить только по существу.

В 1979-м, в статье к столетию Сталина, Зиновьев, будучи уже в эмиграции, к удивлению многих (всех!), скажет: «Оценка личности Сталина немыслима без оценки эпохи, неразрывно связанной с его именем, — эпохи сталинизма. Что такое Сталин без сталинизма? Человечек невысокого роста. Недоучившийся малограмотный семинарист. Рябой. С грузинским акцентом. Был коварен, мстителен и жесток. Своими пальцами оставлял жирные пятна на страницах книг… А не слишком ли это жидко для характеристики человека, владевшего и до сих пор ещё владеющего умами и сердцами миллионов людей?! После урагана разоблачений ужасов сталинского периода, который (ураган) начался со знаменитого доклада Хрущёва и достиг апогея с появлением не менее знаменитого „Архипелага ГУЛАГ“ Солженицына, прочно утвердилось представление о сталинском периоде исключительно как о периоде злодейства, как о чёрном провале в ходе истории, а о самом Сталине — как о самом злодейском злодее изо всех злодеев в человеческой истории. В результате теперь в качестве истины принимается лишь разоблачение язв сталинизма и дефектов его вдохновителя. Попытки же более или менее объективно высказаться об этом периоде и о личности Сталина расцениваются как апологетика сталинизма. И всё же я рискну отступить от разоблачительно-критической линии и высказаться в защиту… нет, не Сталина и сталинизма, а лишь возможности объективного понимания их»^[21].

В своём эссе Зиновьев впервые попробует предложить современникам посмотреть на сталинскую эпоху и роль Сталина в ней с объективных социологических позиций — ни просталинских, ни антисталинских, называя вещи своими именами: «Сталин и его приспешники были негодяями, но негодяйство их особого рода: оно есть социальное негодяйство. Оно прёт само изо всех пор советского общества. Оно производится самим нормальным ходом жизни. Оно есть закономерный продукт светлых идеалов. Короче говоря, Сталин был адекватен породившему его историческому процессу. Не он породил этот процесс, но он наложил на него свою печать, дав ему своё имя и свою психологию. В этом была его сила и его величие»^[22].

В романе «Жёлтый дом» (1978–1979) в серии исторических эпизодов «Сталин» Зиновьев продолжит разработку концепции сталинизма как явления социального, порождённого не злым гением отдельной личности, а задачами самоорганизации общества в целях выживания и самосохранения в условиях системного кризиса власти, деградации и распада прежних социальных структур и институтов — в условиях революции: «Исторический процесс — явление сложное и коварное, — говорит Сталин, обращаясь к своим подчинённым, в сцене, происходящей в его рабочем кабинете в Петрограде вскоре после октябрьских событий. — В нём есть поверхностная пена и скрытые глубокие течения. Есть свои смертельные водовороты и идиллически тихие заводи. Революция… Где происходит революция? На улицах? На митингах? На заседаниях? Конечно. Но это — лишь пена революции. Главное же её течение проходит здесь: это мы с вами, наша серая будничная работа. Революционная пена увлекла за собой почти всех видных деятелей революции и вскружила им головы. Где они? Они — на трибунах. В массе. Они вообразили, что слово есть всемогущее оружие революции. Но ведь людям надо есть и спать. Одеваться. Передвигаться. Им надо получать пищу и оружие. Они должны объединяться в группы и разделяться на группы. Кто-то должен назначать на должности, контролировать, отдавать распоряжения. Революция — это прежде всего новая форма организации миллионов масс населения»^[23].

Комментируя эту сцену, Зиновьев акцентирует свою точку зрения на Сталина, принцип подхода к анализу и оценке его личности: «Когда говорят, что Сталин был верным учеником Ленина, а сталинизм — ленинизмом в действительности, говорят нечто бессмысленное. На самом деле они суть явления разнокачественные, идущие из разных источников. Ленин — фигура историческая, Сталин же — социологическая. Чтобы понять Ленина и ленинизм, надо рассматривать конкретно-исторические условия и обстоятельства в России и в Европе в конце прошлого и в начале нашего века, т. е. до революции. Ленин объясним, глядя из прошлого и в прошлое. Чтобы понять Сталина, надо рассматривать то, что сложилось в Советском Союзе и в мире вообще лишь в результате его деятельности и после него, т. е. после революции. Сталин объясним, глядя из будущего и в будущее. Ленин представлял смену во времени, Сталин — нечто остающееся, воспроизводящееся, постоянное. <…> Ленин действовал по законам истории, Сталин — социологии. И потому Сталин победил»^[24].

На обложку первого издания своего «литературно-социологического очерка сталинизма» «Нашей юности полёт» (1983) он поместит карикатуру символического содержания. На фоне Кремлёвской стены одиноко стоит уродливая кособокая фигурка Сталина, попыхивающего трубкой. Поза уверенная, наглая. Ноги широко расставлены, одна рука в кармане. На куриной шее непропорционально большая голова. Рябое лицо с мясистым носом и оттопыренными ушами наполовину скрыто густыми усами. На голове топорщится ёжик короткой стрижки. Взгляд злой и бессмысленный. Должно быть, вышел прогуляться после ночного бдения. Утро красит нежным светом стены древнего Кремля и отбрасывает на полнеба гигантскую, величественную, монументальную тень Вождя и Учителя. Дым от трубки повторяет профиль Отца Народов, мрачной тучей нависая над всем миром. Уродливый карлик вырастает в могучего великана, оказавшись в нужном месте в нужный час.

В этой карикатуре нет и тени иронии. Зиновьев создаст адекватный портрет эпохи, великой и уродливой одновременно. И её лидера, одновременно уродливого и великого. Он признает их уродство и не будет его приукрашивать. Но он признает и их великость — и восстанет против принижения: «В условиях, когда все спекулируют на разоблачениях эпохи и её продукта (т. е. общества, которое сложилось в эту эпоху), самый сильный и справедливый суд есть защита. И я буду защищать тебя, породившая меня и рождённая мною эпоха!»^[25]

Он примет на себя роль «адвоката дьявола» не для того, чтобы канонизировать сталинизм, но чтобы вырвать его из своего сердца — из сердца русского человека: «Сталинизм вырос не из насилия надо мною, хотя я был врагом его и сопротивлялся ему, а из моей собственной души и моих собственных добровольных усилий. Я ненавидел то, что создавал. Но я жаждал создавать именно это. Вот загадка феномена сталинизма. И я сам хочу в ней разобраться. Я знаю, что мои слова иррациональны. Но ведь человеческая история вообще иррациональна. Рациональна только человеческая глупость и заблуждения»^[26].

Он — единственный в русской литературе — даст для оправдания слово Сталинисту, заставит присяжных-читателей выслушать его страшную в своей психологической и интеллектуальной достоверности исповедь. Речь в ней будет идти вовсе не о злодеяниях и преступлениях, о расстрелах и пытках, от которых стынет кровь. Речь пойдёт о любви и преданности Вождю. Единоличной и всенародной. Вопреки злодеяниям и преступлениям, расстрелам и пыткам. Благодаря им. О любви, что страшнее смерти.