Подал заявление на общежитие, чтобы наконец вырваться из подвала на Спасской. Но в том подвале у него была московская прописка! Отказали.

Первоначально на курс было принято ровно пятьдесят человек. К концу семестра количество первокурсников увеличилось до шестидесяти семи. Из четырёх групп в итоге было сформировано три. Зиновьев с самого начала был включён в первую группу. Вместе с ним в ней оказались его будущие коллеги по Институту философии, с которыми он будет вместе работать в 1950–1970-е — Д. П. Горский, А. В. Гулыга, И. С. Нарский, П. В. Копнин.

Согласно учебному плану в первом семестре будущим философам читались теоретические курсы по основам марксизма-ленинизма, истории первобытного общества и Востока, биологии, химии, математике. Изучались иностранные языки — Зиновьев занимался в немецкой группе. И, конечно, значилась в расписании физкультура.

Среди наиболее ярких фигур в числе преподавателей выделялись профессора В. К. Никольский и Б. М. Завадовский.

Владимир Капитонович Никольский считался видным этнографом и антропологом, хотя был классическим кабинетным учёным. В конце 1920-х он ездил в научную командировку в Париж, где познакомился и имел общение с известным французским антропологом Л. Леви-Брюлем. «Очерки первобытной культуры» Никольского, несмотря на то, что носили ярко выраженный реферативный характер, пользовались признанием и популярностью, неоднократно переиздавались. Невысокий, подвижный, с резким голосом, Никольский вёл курс истории первобытного общества и Востока увлекательно, остроумно, весело. Это был человек талантливый и беспринципный. В 1930-е годы он не без личной выгоды изобличал «врагов народа» в академической среде. «Со мной перестали общаться враги советской власти за то, что я стою на революционных позициях», — говорил Никольский на партийных собраниях, нападая на очередную жертву идеологической травли. Студенты звали его «Капитошка».

Борис Михайлович Завадовский читал биологию. Крупный, круглолицый человек, пышущий здоровьем и энергией. Был он красноречив и уверен в себе. Он заведовал кафедрой дарвинизма в Московском педагогическом институте им. В. П. Потёмкина, возглавлял Биологический музей им. К. А. Тимирязева, был академиком ВАСХНИЛ. Ему принадлежали труды по физиологии желёз внутренней секреции, книги «Дарвинизм и марксизм» (1926), «Живая природа в руках человека» (1935). В начале 1930-х Завадовский выступил с агрессивной критикой исследований А. Л. Чижевского в области изучения и применения аэроионов в сельском хозяйстве, требовал закрытия руководимой Чижевским Центральной научно-исследовательской лаборатории ионификации. С гневом и издевательством обрушивался он и на работы К. Э. Циолковского, называя его не иначе как шарлатаном и призывая «смело ударить по рукам Чижевского и компании, дабы им неповадно было в дальнейшем портить наше социалистическое строительство и разбазаривать народные деньги на вздорные выдумки всяких Циолковских и Чижевских»^[17].

Со своими сомнениями и душевными тревогами Зиновьев попал явно не туда. На философском факультете ковались кадры бойцов идеологического фронта. Атмосфера на факультете царила соответствующая. Он был здесь чужаком. К тому же нищим. Средств на жизнь катастрофически не хватало. Отец практически перестал его материально поддерживать. Мизерная стипендия едва удовлетворяла минимальные запросы. Он обносился, ещё больше исхудал. От полного позора спасали горящие глаза и копна буйных волос, придававшие ему романтически-вдохновенный вид. А на самом деле просто хотелось есть. Он был близок к физическому и нервному истощению. В довершение всего в конце сентября он расстался с Иной — её отца перевели на новую работу в другой город, и их семья уехала из Москвы. Ослабли отношения и с Борисом Езикеевым.

В институте он сошёлся с Андреем Казаченковым. Они сразу почувствовали в себе единомышленников. У каждого к моменту встречи уже был свой опыт критического осмысления действительности. Оба они были взволнованы когнитивным диссонансом, природа которого шла от очевидного для них конфликта идеологических установок партии и практики социального строительства в СССР. «Я был одним из тех, — вспоминал Зиновьев ту пору своей ранней зрелости, — кто всерьёз воспринял идеалы коммунизма как общества всеобщего равенства, справедливости, благополучия, братства. Я слишком рано заметил, что в реальности формируется общество, мало что общего имеющее со светлыми идеалами, прививавшимися нам. Я уже не мог отречься от идеалов романтического и идеалистического коммунизма, а реальный, жестокий, трезвый, расчётливый, прозаичный, серый и лживый коммунизм вызывал у меня отвращение и протест. Это не было разочарование в идеалах коммунизма — слово „разочарование“ тут не годится. Идеалы сами по себе гуманны и прекрасны. Это было предчувствие того, что идеалы неосуществимы в реальности или что их осуществление ведёт к таким последствиям, которые сводят на нет все достоинства идеалов. Рухнули мои внутренние идейные и психологические опоры. Я оказался в растерянности. Я был на пути к выработке большой жизненной цели, и вот вдруг обнаружилось, что такого пути вроде бы нет»^[18]. В ежедневных разговорах с товарищем рождалось понимание происходивших в стране событий, искались причины и источники искажения коммунистического идеала. Одним из страшных ответов, таившим смертельную опасность, был: «Сталин».

Это имя затмило собой всё вокруг. Сталин был везде и повсюду. На каждой газетной странице. В каждом выступлении. В названиях городов и областей, проспектов и площадей, заводов и колхозов. Сталина прославляли. Сталина воспевали. Ему посвящали свои трудовые подвиги и достижения. О нём снимали фильмы (только в 1938-м на экраны вышло пять!). Ставили спектакли. Писали книги. Портреты Сталина глядели со всех стен. Бюсты и памятники стояли во всех населённых пунктах. Именем его клялись. Именем его разили врагов. Доносили и предавали. Осуждали и клеветали. Сажали в тюрьмы. Ссылали на поселение и в лагеря. Приговаривали к расстрелу. «Отец народов», Сталин, точно Отец небесный, даровал и отнимал жизнь.

Сталин был за всё в ответе!

От этого открытия знобило и лихорадило.

Понимание сущности сталинизма придёт к Зиновьеву значительно позже, когда сталинская эпоха — триумфальная и трагическая — станет историей, а созданное под руководством Сталина советское общество вступит в период затяжного кризиса. Потребуется колоссальная интеллектуальная работа, чтобы сформировать подлинно научный, лишённый идеологических акцентов подход к этому явлению, понять его социальную природу, обнаружить объективные причины возникновения тоталитарного строя в условиях реального коммунизма, увидеть всю сложность этого уникального исторического феномена и оценить в адекватных формулировках. И прежде всего избавиться от культа личности — избыточной персонификации социальных процессов.

Он будет думать о Сталине годами. Он проведёт в спорах о нём тысячи часов. Напишет сотни страниц. Его сталиниана будет многоликой и разноплановой. Карикатура, фантасмагория, историческая реконструкция, логический анализ. Он будет пробовать разные интеллектуальные инструменты. Освобождаться от идеологических мифов и политических клише. Пробиваться к истине.

В «Зияющих высотах», над которыми будет работать в середине 1970-х, он создаст образ Сталина запредельный по своей сатирической остроте. Хулиганский. Недопустимый не то чтобы на страницах советских книг, но даже в  мыслях советских людей — партийных, беспартийных, диссидентов, «антисоветчиков». Он подвергнет его тотальному осмеянию.

«Как известно, Хозяин обладал не только мощнейшим интеллектом за всю прошлую и будущую историю человечества, но и мощнейшим членом. По преданию, членом он уничтожал своих самых заклятых врагов. Делал он это так. Вызывал врага к себе поздней ночью, заставлял покаяться ради интересов Братии и назвать сообщников, вынимал свой мощный член и слегка стукал им по пустой черепушке врага. А-а-а-х, крякал он при этом. Череп врага разлетался вдребезги. А тыпэрыча, говорил добродушно Хозяин, подбыры за сабой сваё дырмо и ухады. И впред буд умнэя, балван. Враг подметал за собой осколки уже ненужного черепа, забитого ещё недавно трухой ибанизма, и покорно уходил сочинять донос на своего ближайшего друга и соратника, с которым они вместе просидели в юности пятьдесят лет в одной камере-одиночке»^[19].