1982 год оказался одним из самых трудных в его жизни.
Ему шёл шестидесятый год. Впрочем, он совсем не ощущал себя старым человеком. Душа по-прежнему была молодой и жадной. Да и физически он чувствовал себя отлично. Его не затрудняли ни постоянные поездки, перелёты, ни ежедневная многочасовая работа за письменным столом. Он чувствовал свою интеллектуальную силу. Набирал от книги к книге литературный опыт, совершенствовал мастерство. Вслед за писательским успехом пришло признание его как общественного мыслителя. О нём продолжали писать газеты, его приглашали на радио и телевидение, брали интервью. Он создавал своё религиозно-этическое учение. Он сознавал себя Богом.
И вдруг земля ушла из-под ног. «Остров Зиновьев» тряхнуло так, что он почти раскололся напополам. Не обошлось без «добрых» людей (а злых и звать не пришлось!). Вбивали клинья со злорадным усердием. «Помогали» разладу всем миром.
Он был растерян. Он был потерян. Он плакал.
Он впервые не знал, как быть.
Начал пить, задумываться о самоубийстве.
Немногочисленные друзья предпринимали всё, что могли, чтобы вывести его из этого состояния. Дмитриевич предложил приурочить к открытию филиала своего издательства в Париже презентацию первого тома французского перевода «Жёлтого дома» и выставку его картин и рисунков. 1 декабря состоялся вернисаж. Дмитриевич расстарался. Созвал весь парижский интеллектуальный бомонд. Кого только не было. Его приветствовали и поздравляли Владимир Максимов, Андрей Синявский, Мария Розанова, Зинаида Шаховская, Ефим Эткинд, Раймон Абеллио, Анри Полес, Эмиль Копферман, Жорж Олдас, Раймон Арон, Жорж Нива, Мишель Окутюрье, Марсель Арлан, Пьер Грипори, Эдгар Морэн, Жан Распай, Ренэ Герра, Юзеф Чапский, Мариан Панковский. Выставка имела успех. Даже «Русская мысль», в последние время не баловавшая его вниманием и, вообще, сдержанно откликавшаяся на его новые книги, опубликовала подробный отчёт о мероприятии.
Корреспондент «Русской мысли» А. Хвостенко писал: «Книги Зиновьева, пишущего по-русски, переводятся на все языки мира и интерес к ним огромен. Можно с уверенностью сказать, что Запад после его книг в значительной степени изменил своё отношение к советской реальности. Метод и взгляд Зиновьева в исследовании и авторской интерпретации этой реальности оказались достаточно универсальны. И хотя русские коллеги и русские читатели не всегда разделяют выводы Зиновьева, не пройти мимо его свидетельства сейчас уже невозможно. <…>
С творчеством Зиновьева-художника мы уже были отчасти знакомы по обложкам его книг, но впервые на этой выставке он предстал перед нами как своеобразный мастер. Рисующий писатель — это целая традиция в мировой литературе. Вспомним Блейка, Гоголя, Гюго, Кокто, Ремизова и многих, многих других. Изобразительный язык Зиновьева сложен и многообразен. Это и живописно разработанные композиции, и линейный рисунок, и быстрый, иногда очень злой набросок с натуры. Но всегда за сюрреалистической причудливостью его листов лежит острое наблюдение жизненного явления, переосмысленное автором блестящей социальной сатиры»[580].
Успех. И кому он теперь нужен?
Дружеская поддержка, конечно, помогала, но, увы, не решала проблемы. От полной гибели и отчаяния спасали творчество и зиновьевская, «карамазовская», страсть к жизни. Свою боль, свою муку, свою любовь и надежду он скупо, но с неукротимой страстью и нежностью прокричал, простонал, пропел в лирической теме «Богиня», которая пронизывает, пронзает судьбу и душу Ивана Лаптева. В бунтарской теме «Одиночество». В оглушающем «Крике души».
БОГИНЯ. ОДИНОЧЕСТВО. КРИК ДУШИ
В доме, где я сейчас обитаю, живёт Богиня. Это — девочка лет шестнадцати. Она учится в балетной школе… Не знаю, какая балерина выйдет из моей Богини. Думаю, что плохая. Она слишком хороша (или недостаточно страшна) для хорошей балерины. Но женщина из неё выйдет красоты неописуемой. В ней собрались воедино все лучшие качества женской русской красоты. Когда она выходит на улицу, жильцы высовываются из окон, прохожие замирают и оглядываются на неё, шофёры тормозят, ловеласы преследуют её. При встрече со мной она вздрагивает и уступает дорогу. Я с ней регулярно здороваюсь. Она не отвечает на мои приветствия. Я мечтаю о ней все ночи напролёт. Ради неё я тщательно моюсь, стираю своё бельишко, особенно — носки, запломбировал зубы, холю шевелюру и бороду. Хотя одет я как живущий на одну стипендию студент, на баб я произвожу неотразимое впечатление, я это знаю. Знакомые (даже мужчины) считают меня красавцем. Лишь Богиня не обращает на меня внимания. Она ещё не знает, что я — Бог и что она предназначена мне, ибо она — Богиня. А как ей дать знать, что я — Бог, если она — примерная комсомолка, если у неё свои представления о богах, если её красота уже принята в расчёт в её жизненной карьере? Я мечтаю о том, чтобы с нею случилась болезнь, какие я, и только один я, умею лечить. И тогда… Но она здорова и уравновешенна. Безмятежное чело её свидетельствует о том, что у неё нет проблем, и мысли её просты.
Один забулдыга, увязавшийся за мною, остолбенел при виде моей Богини и выругался витиеватым матом.
— Вот трахнуть такую! — резюмировал он свои восторги.
— Чудак, — сказал я, — такие богини появляются для безмолвного обожания. А для «траханья» больше подходят вот такие красотки. — Я кивнул ему на посудомойку из кафе, вытаскивавшую помои с чёрного хода…
…На сей раз я успел первым отскочить в сторону и освободить ей путь, согнулся в изящном поклоне, пробормотав вроде «Ваше Высочество» или «Принцесса». Она милостиво улыбнулась, поблагодарила и исчезла как чудное виденье. Весь день я сходил с ума. Отменил все свои визиты и консультации. Не выпил ни грамма алкоголя…
…Встретил Богиню. Она шла с двумя сытыми и самоуверенными парнями. Я кивнул ей. Она ответила тем же. Парни настороженно уставились на меня. О чём-то оживлённо заговорили. Послышался смех. И она смеялась тоже. Потом один из парней вернулся обратно.
— Эй ты, борода, — сказал он мне, — не приставай к девчонке, а не то руки и ноги переломаем!..
…Я был в гостях — меня кормили ужином в одном почтенном семействе за мелкую услугу хозяину. Смотрели все вместе телевизор. В нём демонстрировали достижения балетной школы. И я увидел Её. Она была в центре программы. Увидев Её, я забыл про еду, хотя голоден был чрезвычайно. Хозяин сказал, что Она — «хороша девочка, пальчики оближешь, аппетитная». Семнадцатилетний сын хозяина сказал, что балерина она ерундовая, бездарная, но телеса и мордочка — великолепные. Пятнадцатилетняя дочь хозяина сказала, что этого достаточно, чтобы сделать хорошую карьеру. Переспит, с кем надо, и всё! Хозяйка сказала, что «все они там проститутки». Сын сказал, что «там процветают извращения», что танцоры там — гомосеки, а балерины — лесбиянки. Хозяин сказал, что это всё идёт от диссидентов! Они разговаривали в таком духе, комментируя части тела и движения моей Богини. А я смотрел на Неё, как заворожённый, и твердил про себя как молитву: «Спи с кем угодно, танцуй плохо, доноси, предавай, будь примерной комсомолкой, будь глупенькой и корыстной! Только будь! Только позволь мне хотя бы иногда, хотя бы издали, хотя бы на миг видеть тебя!» Программа кончилась. Чудное видение исчезло…
…Наступила полоса неудач и одиночества. Нет близкой женщины — вот суть одиночества. И я богохульствую: зачать без мужчины — дело нехитрое, ты попробуй зачать без женщины!..
…Если бы мне пришлось выбирать одно из двух — мировое признание меня в качестве творца новой религии или хотя бы один час обладания моей Богиней, — я бы выбрал второе…
…Богиню привёз домой далеко за полночь лысый, разодетый во всё заграничное мужчина лет пятидесяти. Он проводил её до парадного. Обнял. Поцеловал. Она ответила ему тем же.
Взглядом холодным окинь
